голос Даши дрогнул. — Крис, у меня такое чувство... Такое странное чувство... Будто что-то случится. Будто мы не должны были лететь. Будто кто-то... не пустил.
— Не говори так, — я почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Всё будет хорошо. Самолёты летают каждый день. С ними всё будет в порядке.
— Ты правда так думаешь? — в голосе Даши была надежда — такая хрупкая, такая отчаянная, что мне захотелось её обнять, успокоить, сказать, что всё будет.
— Правда, — сказала я твёрдо. — Они вернутся. С загаром, с кучей фотографий, с рассказами о том, как здорово отдохнули. И мы будем сидеть в кафе, пить кофе и слушать их, и завидовать, и строить планы на следующий отпуск.
Даша тихо засмеялась — сквозь слёзы, но это был смех.
— Ты всегда умеешь успокоить, Крис.
— Это мой талант, — сказала я, хотя на самом деле внутри у меня всё сжималось от нехорошего предчувствия.
Мы поговорили ещё несколько минут. Даша рассказала, что сейчас дома, что родители приехали поддержать, что она пытается восстановить документы, но в праздники это почти невозможно. Я слушала, кивала, хотя она меня не видела, и чувствовала, как внутри меня борются два чувства.
Одно было утешением. Я радовалась, что Даша не полетела. Что она здесь, в безопасности, что я могу с ней поговорить, что мы поддерживаем друг друга.
Другое было чувством вины.
Я не хотела, чтобы Даша летела. Не хотела, чтобы она была на том самолёте. И это чувство было таким сильным, таким иррациональным, что я не могла его объяснить. Я просто знала: хорошо, что она осталась.
И это знание пугало.
* * *
После разговора с Дашей я попыталась дозвониться до Маши.
Гудки шли, но никто не отвечал. Я набрала снова — та же история. Потом набрала Жене. Потом Лере.
Никто не отвечал.
Я написала в общий чат: «Девочки, вы как? Долетели? Я в больнице, всё нормально. Напишите, как будет возможность».
Сообщение ушло. Серая галочка означала, что оно доставлено. Но прошло пять минут, десять, двадцать, а ответа не было.
Я проверила статус. Серые галочки. Не прочитано.
— Может, у них роуминг не подключён, — прошептала я себе. — Или самолёт ещё не сел. Или они спят. Время же там уже ночь.
Но внутри меня росла тревога. Та самая тревога, которая проснулась ещё вчера, когда я очнулась в скорой. Она была глухой, тягучей, она сжимала грудь и не давала дышать полной грудью.
Я снова набрала Машу.
Гудки. Длинные, однообразные. И потом — механический голос, который говорил, что абонент недоступен.
Я набрала Жене.
То же самое.
Лере.
То же самое.
Я отбросила телефон на кровать и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовала, как к нему подступает паника.
«Успокойся, — сказала я себе. — Всё нормально. Они просто не слышат звонка. Или спят. Или у них нет связи. Ты же знаешь, какая бывает связь в самолётах».
Но я не верила себе.
Я лежала, слушая, как капает капельница, и смотрела на телефон, который молчал.
Он молчал час. Два. Три.
Я снова взяла его в руки, проверила сообщения. Серые галочки. Не прочитано.
Я написала Инге: «Ты не знаешь, они долетели?»
Инга ответила через минуту: «Не знаю. Тоже не могу дозвониться. Наверное, у них ночь, спят. Не переживай».
Я не переживала. Я боялась.
* * *
Вечер опустился на больницу незаметно.
Сначала я заметила, что свет за окном стал другим — золотистым, мягким, а тени вытянулись и легли на пол длинными полосами. Потом стены палаты начали темнеть, и кто-то включил свет в коридоре — яркий, неоновый, который пробивался под дверью и рисовал на полу светлую полосу.
Марья Ивановна вернулась после процедур и сразу легла спать. Я слышала её ровное дыхание и завидовала — сама я не могла уснуть.
Я подошла к окну.
Это был первый раз, когда я встала сама. Медленно, держась за спинку кровати, я опустила ноги на пол. Голова закружилась, и я замерла, дыша глубоко и ровно. Через минуту головокружение отступило, и я сделала первый шаг.
Пол был холодным. Я забыла, что у меня нет тапочек, и ступала босиком по линолеуму, чувствуя, как холод поднимается от ступней вверх, заставляя дрожать.
До окна было пять шагов. Я сделала их медленно, держась за спинку кровати, потом за подоконник. И наконец оказалась у окна.
Город открылся передо мной как на ладони.
Больница стояла на возвышении, и из окна моей палаты был виден весь центр — огни, которые зажигались один за другим, превращая серый декабрьский город в сверкающую россыпь. Дома, улицы, мосты — всё это сияло, переливалось, жило своей жизнью, которая шла где-то там, за стеклом, за белыми стенами, за всем этим больничным миром.
Я смотрела на огни и чувствовала, как одиночество сжимает сердце.
Где-то там, в этом городе, были мои родители. Они не знали, что я в больнице. Я не позвонила им — не хотела волновать под Новый год. Они должны были приехать к нам на праздники, должны были накрыть стол, должны были встретить новый год в кругу семьи.
Теперь этого не будет.
Где-то там была Ольга. Она ехала к родителям за город, и в эту минуту, наверное, уже сидела на кухне, пила чай с малиновым вареньем и рассказывала об аварии.
Где-то там была Даша. Она плакала в своей комнате, перебирая документы, которые нужно восстановить, и пыталась понять, почему всё пошло не так.
Где-то там была Инга. Она работала, ненавидела своего босса, мечтала о море и не знала, что там, в небе над океаном, летят её подруги.
А они летели.
Они летели над океаном, в темноте, в тишине, и не знали, что мы остались. Не знали, что мы волнуемся. Не знали, что мы ждём.
Я смотрела на огни города, и мне казалось, что я смотрю на другую планету. Планету, где люди живут обычной жизнью — ходят на работу, встречаются с друзьями, готовятся к Новому году. Планету, где нет больничных палат, капельниц и разбитых телефонов.
Планету, от которой я была отрезана.
Я прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.
— Пожалуйста, — прошептала я в темноту. — Пусть с ними всё будет хорошо.
Я не знала, к кому обращаюсь. К богу, к судьбе, к вселенной — к кому-то, кто мог меня услышать. Я просто шептала эти слова, снова и снова, как молитву, как заклинание, как единственное, что я могла сделать.
— Пусть они
