должна им позвонить, — я попыталась приподняться, и снова мир качнулся, и перед глазами поплыли круги. — Они будут волноваться. Они ждали нас в аэропорту...
— Кристина, — его голос стал чуть твёрже, но не потерял мягкости. — Сейчас вы никуда не звоните. Вы лежите. Это главное. Вашим подругам позвонят, когда вы будете в состоянии говорить. Или они сами позвонят — если узнают, где вы.
— Но они же будут переживать... — я чувствовала, как слёзы подступают к глазам, и злилась на себя за эту слабость.
— Конечно, будут, — сказал он просто. — Это нормально. Но если вы сейчас встанете и упадёте, они будут переживать ещё больше. Правда?
Я посмотрела на него. Он смотрел на меня спокойно, без тени насмешки, и в этом взгляде было что-то такое, что заставило меня сделать глубокий вдох и попытаться успокоиться.
— Правда, — признала я, чувствуя, как слёзы отступают.
— Вот и хорошо, — он улыбнулся, и эта улыбка — не широкая, не демонстративная, а такая, лёгкая, уголками губ — вдруг сделала его лицо не просто красивым, а каким-то... живым. Настоящим. — Теперь давайте попробуем посидеть. Медленно, без резких движений. Я поддержу.
Он протянул мне руку, и я вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья — крепко, но бережно, и я почувствовала, как его тепло передаётся мне, разливается по руке, поднимается выше.
— Медленно, — повторил он. — Сначала просто сядьте, не торопитесь.
Я напрягла мышцы, пытаясь приподняться. Это было тяжелее, чем я думала. Тело казалось чужим, непослушным, мышцы отказывались работать. Но его рука поддерживала меня, и это придавало сил.
Я села.
Мир качнулся. Стены поплыли, пол поднялся куда-то вверх, и меня накрыла волна тошноты. Я зажмурилась, вцепившись в его руку так сильно, что побелели костяшки.
— Дышите, — услышала я его голос. — Ровно, глубоко. Не открывайте глаза, пока не пройдёт.
Я дышала. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Считала про себя, как учили: раз, два, три, четыре, пять. На пятом счёте тошнота отступила, стены перестали кружиться, и я смогла снова открыть глаза.
Он сидел рядом со мной на краю кровати — так близко, что я чувствовала его дыхание на своей щеке. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего, и я вдруг поняла, что могу разглядеть каждую деталь: лёгкую небритость на скулах, маленькую морщинку между бровями, которую он, кажется, не замечал, и его глаза — серые, глубокие, с каким-то странным, тёплым выражением, которое я не могла назвать иначе, чем внимательностью.
— Получилось, — сказала я, и в моём голосе прозвучало удивление.
— Получилось, — повторил он, и его губы дрогнули в той самой лёгкой улыбке. — Теперь посидим так минуту, потом ляжете. Не нужно героизма.
— Я и не геройствую, — ответила я, и вдруг поняла, что улыбаюсь. Впервые за всё это время. Улыбаюсь просто так, без причины, только потому, что он рядом и что его рука всё ещё держит мою.
— Это хорошо, — он чуть сжал мои пальцы, и в этом жесте не было ничего лишнего — только поддержка, только уверенность, только молчаливое обещание, что я не одна. — Героизм после сотрясения — это обычно лишние две недели в больнице. А вам, я думаю, хочется поскорее выписаться?
— Очень, — призналась я. — У меня столько планов было...
— Планы подождут, — сказал он. — Здоровье — нет.
Он помог мне лечь обратно — аккуратно, поддерживая голову, чтобы не было резких движений. Когда моя голова коснулась подушки, я почувствовала, как благодарность разливается по груди тёплой волной.
— Спасибо, — сказала я, глядя на него. — Вы очень... Вы хорошо меня поддержали.
— Это моя работа, — ответил он, но в его голосе не было той дежурной ноты, которую вкладывают в эту фразу, когда хотят отстраниться. Было что-то другое — что-то, что заставило меня поверить, что для него это больше, чем просто работа.
Он встал, поправил капельницу, проверил, как идёт раствор, и снова взял карту.
— Сегодня вам предстоит много отдыхать, — сказал он, делая пометки. — Завтра, если состояние будет стабильным, можно будет вставать на короткое время. Ходить — только в туалет и обратно, и только с кем-то. Самостоятельно не вставать, поняли?
— Поняла, — кивнула я, и этот кивок отозвался тупой болью в затылке.
— И ещё, — он посмотрел на меня поверх карты. — Вам нужно будет поговорить с полицией. Они придут сегодня или завтра — оформят протокол. Скажите им всё, что помните. Не пытайтесь додумывать, если чего-то не помните — так и скажите. После сотрясения провалы в памяти — это нормально.
— Я ничего не помню, — призналась я. — Только свет фар, крик Ольги и удар. А потом — уже в скорой.
— Этого достаточно, — сказал он. — Не переживайте. Всё выяснят.
Он повернулся, чтобы уйти, и я вдруг поняла, что не хочу, чтобы он уходил. Не потому, что боялась остаться одна — нет, с этим я уже справлялась. А потому, что с ним было... спокойно. Тихо. Надёжно.
— Доктор, — окликнула я его, когда он уже взялся за дверную ручку.
Он обернулся.
— А как вас зовут? — спросила я. — Я не спросила.
Он помедлил секунду, и на его лице снова появилась та лёгкая, едва заметная улыбка.
— Александр Сергеевич, — сказал он. — Но можно просто Саша.
— Саша, — повторила я, пробуя имя на вкус. Оно было простым, обычным, но в моих устах почему-то прозвучало иначе — словно я произносила не имя врача, а что-то более личное, более близкое.
— А вас, я знаю, Кристина, — сказал он. — Будем знакомы.
Он кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Я осталась лежать, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Что-то едва заметное, неуловимое, но определённо новое.
— Ого, — раздался голос Марьи Ивановны от соседней койки. — Это который, значит, Александр Сергеевич?
Я повернулась к ней, чувствуя, как щёки начинают гореть.
— Вы его знаете? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Не получилось.
— Кто ж его не знает, — Марья Ивановна хитро прищурилась. — Лучший невролог в отделении. Молодой, а уже заведующий выписал на него направление. И внешностью бог не обидел, верно?
— Я не заметила, — соврала я, и соседка рассмеялась — тихо, чтобы не привлекать внимания, но заразительно.
— Не заметила она, — покачала головой Марья Ивановна. — Я, милая, хоть и старая, а глаза ещё видят. Ты на него так смотрела, будто он не врач, а принц на белом коне.
— Я просто... — я запнулась, не зная, что сказать. — Я была не в себе. Голова болела.
— Конечно-конечно, — соседка подмигнула. — От головной боли, значит, щёки краснеют. Я-то что, я ничего.
Она снова улыбнулась
