В темноте. В тишине, которую разрывает только монотонный писк — кажется, это капельница, или кардиомонитор, или что-то ещё, что следит за моим сердцем, за моим дыханием, за тем, жива я или уже…
Я не хотела думать об этом.
Вместо этого я думала об Ольге.
Ольга.
Мы ехали вместе. Она за рулём, я на пассажирском сиденье. В салоне играло радио, диктор весело поздравлял с наступающим Новым годом, и мы смеялись над тем, как смешно он произносит слово «оливье».
— Ты как? — спросила она, когда мы выехали на трассу.
— Нормально, — ответила я. — Волнуюсь немного.
— Всё будет хорошо, — сказала она, и я поверила.
А потом был свет. И крик. И удар.
Я не знала, что с ней. Врач в скорой сказал, что она в порядке, что её выписали, что она приедет ко мне. Но я боялась. Я боялась, что это неправда. Что они сказали это, чтобы я не волновалась, не дёргалась, не мешала им работать.
Я боялась, что Ольга пострадала сильнее, чем они говорят.
Я боялась, что это я во всём виновата.
Если бы я не согласилась лететь. Если бы я настояла на том, чтобы остаться дома. Если бы мы не поехали в аэропорт в этот вечер, в этот час, по этой дороге.
Если бы, если бы, если бы…
Вина была липкой, тяжёлой, она обволакивала сознание, мешала дышать, мешала думать. Я чувствовала её каждой клеткой, и это чувство было почти таким же сильным, как боль в голове.
Я испортила отпуск. Не только себе — всем. Подруги ждали нас в аэропорту, волновались, звонили, не понимали, где мы. А теперь? Теперь они, наверное, решили лететь без нас. И правильно. Зачем ждать? Билеты куплены, чемоданы собраны, отпуск утверждён. Они не должны портить себе праздник из-за того, что я такая неуклюжая, такая невезучая, такая…
Я вспомнила, как мы сидели в кафе. Как спорили, куда поехать. Как Инга нашла горящий тур и загорелась идеей.
— Вылет двадцать пятого ночью! Представляете? Встречаем Новый год в небе!
Мы все смеялись. Мы все радовались. Мы все верили, что это будет лучший Новый год в нашей жизни.
А теперь? Теперь я лежу неизвестно где, с раскалывающейся головой, с капельницей в руке, и даже не знаю, успели ли они на рейс.
Я надеялась, что успели. Надеялась, что они не стали ждать, не стали менять билеты. Пусть летят. Пусть отдыхают. Пусть встречают Новый год на солнце, в тепле, с коктейлями в руках и счастливыми улыбками на лицах.
Я буду думать об этом. Буду представлять, как они загорают на пляже, как купаются в море, как фотографируются на фоне заката. Буду радоваться за них, даже если мне самой будет больно и грустно.
— Ты только поправляйся, — прошептала я в темноту. Не знаю, кому. Себе? Ольге? Подругам? Может быть, всем сразу.
Я попыталась представить их лица, но вместо этого увидела белую вспышку фар, несущуюся прямо на меня. Дёрнулась, и боль в голове отозвалась с новой силой, заставляя застонать.
— Тише, — услышала я чей-то голос. — Всё тише.
Это была медсестра. Или врач. Я не знала. Я только чувствовала, как чья-то рука поправляет одеяло, как пальцы касаются моего лба, проверяя температуру.
— Температура нормальная, — сказал голос. — Давление стабильное. Капельница капает.
Потом шаги. Скрип двери. Тишина.
Я снова осталась одна в темноте, с болью, с виной, с обрывками воспоминаний, которые не складывались в целую картину.
«Я должна была остаться дома», — подумала я, и эта мысль была такой чёткой, такой ясной, что я почти поверила в неё. «Если бы я осталась дома, ничего бы не случилось».
Но я не осталась. Я согласилась. Я поехала. Я села в машину к Ольге. И теперь мы обе здесь — она неизвестно где, я в больнице, а наши подруги, наверное, уже летят над океаном, думая о нас, волнуясь, гадая, как мы там.
Я хотела позвонить им. Сказать, что я в порядке. Сказать, чтобы не волновались. Сказать, чтобы веселились, отдыхали, не думали о плохом.
Но у меня не было телефона. Не было сил. Не было даже уверенности, что я вообще смогу говорить — горло саднило, язык казался чужим, непослушным.
— Потом, — прошептала я. — Всё потом.
Сознание снова начало ускользать, утягивая меня в темноту. Но на этот раз я не сопротивлялась. На этот раз темнота казалась не врагом, а другом. Она обещала отдых. Обещала забытьё. Обещала, что на несколько часов боль утихнет, страх отступит, и я смогу просто… быть. Не думать. Не вспоминать. Не чувствовать.
«Все будет хорошо», — подумала я, и эта мысль стала последней, прежде чем сознание окончательно погасло.
* * *
Очнулась я от света.
Он был везде — яркий, белый, невыносимый. Он проникал сквозь закрытые веки, заставлял голову пульсировать, вызывал тошноту.
Я попыталась открыть глаза, и на этот раз получилось. Но я ничего не увидела — только размытые пятна, которые медленно обретали очертания. Белый потолок. Белые стены. Белая простыня. Белая капельница, которая возвышалась надо мной, как молчаливый страж.
— Очнулась? — женский голос прозвучал рядом.
Я повернула голову — медленно, осторожно, боясь новой волны боли. Голова отозвалась тупой пульсацией, но это было уже не так невыносимо, как раньше.
Рядом с койкой стояла медсестра. Женщина лет пятидесяти, с усталым, но добрым лицом, в белом халате и накрахмаленной шапочке. Она смотрела на меня с профессиональным спокойствием, но в уголках её глаз пряталась тёплая, почти материнская забота.
— Где я? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло, слабо, словно я не говорила несколько дней.
— Городская больница, — ответила медсестра. — Вас ночью привезли. Скорая. Сотрясение мозга, ушибы. Ничего серьёзного, но полежать придётся.
— А моя подруга? Ольга? — я снова спросила, хотя уже знала ответ. Но мне нужно было услышать его ещё раз. Убедиться.
— Та, что с вами была? — медсестра поправила капельницу, что-то записывая в журнал. — Её уже выписали. Легкие ушибы, ничего страшного. Сказала, что заедет к вам позже.
Я выдохнула. Выдохнула так глубоко, как только могла, и почувствовала, как напряжение, которое сжимало грудь всё это время, немного ослабло.
Ольга жива. С ней всё в порядке.
— А что с самолётом? — спросила я, и медсестра странно на меня посмотрела. — Мои подруги… Они должны были лететь. Я должна была лететь с ними.
— Деточка, — она покачала головой, — какое сейчас время? Вам нужно отдыхать, а не в аэропорты собираться. Самолёты подождут.
Она поправила одеяло, подоткнула его с боков, проверила капельницу и вышла из палаты,
