и закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен.
Я отвернулась к окну, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Что это было? Почему я вдруг начала краснеть, как школьница, только от того, что какой-то врач посмотрел на меня? У меня была авария, сотрясение, капельница, подруги улетели без меня, я не знаю, где мой телефон, не могу связаться с родными — и всё, о чём я думаю, это серые глаза и тёплая улыбка?
Я закрыла глаза, пытаясь успокоиться.
— Это просто благодарность, — прошептала я себе. — Он просто хорошо сделал свою работу. И всё.
Но я не верила себе.
И это было самое странное.
Я лежала, слушая, как капает капельница, и думала о том, что в этой белой палате, среди больничных запахов и чужой боли, произошло что-то, что не укладывалось в привычные рамки. Что-то, что не имело отношения ни к медицине, ни к лечению, ни к профессиональному долгу.
Что-то, что заставило моё сердце биться быстрее.
Я не знала, что это было. И боялась узнать.
Но где-то глубоко внутри, под слоем боли, страха и тревоги, теплилось что-то новое — маленький огонёк, который отказывался гаснуть, даже когда я пыталась его задушить рассудком.
— Саша, — прошептала я одними губами, пробуя имя ещё раз. Оно было простым. Обычным. Но для меня оно уже значило больше, чем просто имя врача.
Я закрыла глаза и позволила себе на несколько секунд забыть о подругах, о самолёте, об аварии, о вине, которая давила на грудь тяжёлым камнем. Я позволила себе просто быть — здесь, сейчас, в этой палате, с этим именем на губах и с этим странным, необъяснимым чувством в груди.
А потом я уснула.
И во сне мне снова приснились серые глаза.
Глава 3
Утро после ночи, проведённой в больнице, оказалось странным. Не таким, как обычно. Обычно утро начиналось с будильника, с мыслей о работе, о делах, о том, что нужно успеть до конца дня. Обычно я просыпалась с чувством лёгкой нехватки времени, с ощущением, что день уже начался без меня и мне нужно догонять.
Здесь время текло иначе.
Я проснулась оттого, что кто-то осторожно поправлял моё одеяло. Открыв глаза, я увидела медсестру — ту самую, что была здесь вчера, с усталым, но добрым лицом. Она поправляла капельницу, что-то записывала в журнал, и делала это так тихо, что я бы и не проснулась, если бы не её лёгкое прикосновение к моему плечу.
— Доброе утро, — сказала она, заметив, что я смотрю на неё. — Как спалось?
— Нормально, — ответила я, и это было почти правдой. Спала я тяжело, с обрывками снов, которые не запомнила, но оставили после себя смутную тревогу. — Который час?
— Около девяти, — медсестра проверила капельницу. — Сейчас завтрак принесут. Кашу, чай. Аппетита нет?
— Не очень, — призналась я. Голова всё ещё болела, хотя и не так сильно, как вчера. К горлу иногда подкатывала тошнота, но я научилась с ней справляться — глубокий вдох, медленный выдох, и она отступала.
— Ничего страшного, — медсестра улыбнулась. — Поешьте понемногу. Силы нужны.
Она ушла, и я осталась лежать, глядя в потолок. Соседка, Марья Ивановна, ещё спала, и в палате было тихо — только капли из капельницы падали в прозрачную трубку, отсчитывая секунды.
Я думала об Ольге.
Вчера врач — Саша — сказал, что она уже дома, что с ней всё в порядке. Но я не знала, где именно она. В своей квартире? У родителей? И когда она приедет? Мне так нужно было её увидеть, поговорить с ней, убедиться, что она действительно в порядке, что те слова, которые сказал врач, — правда.
Я смотрела на пустую тумбочку рядом с кроватью и чувствовала, как тревога снова начинает сжимать грудь. Без телефона, без связи с миром я чувствовала себя отрезанной от всего. Я не знала, где мои подруги, улетели они или нет, знают ли они о том, что случилось. Я не знала, что говорят в новостях, какая погода за окном, какой сегодня день — я знала только то, что двадцать пятое декабря, день, когда мы должны были лететь на море.
Завтрак принесли через полчаса. Поднос поставили на тумбочку, и я с удивлением обнаружила, что есть хочется. Тарелка с жидкой рисовой кашей, кусочек хлеба, чай в пластиковом стаканчике. Не деликатес, но после того, как я не ела почти сутки, казалось, что это самый вкусный завтрак в моей жизни.
Я ела медленно, маленькими ложками, боясь, что желудок взбунтуется. Но всё обошлось. Каша согрела, чай успокоил, и на несколько минут я почувствовала себя почти нормальной.
— О, смотрю, аппетит проснулся, — Марья Ивановна проснулась и теперь смотрела на меня с одобрительной улыбкой. — Это хорошо. Значит, поправляешься.
— Каша вкусная, — сказала я, хотя мы обе знали, что больничная каша — это не то, что можно назвать вкусной.
— Конечно, вкусная, — Марья Ивановна подмигнула. — Когда голодная, даже хлеб с водой раем покажется.
Я улыбнулась и допила чай.
После завтрака пришла медсестра, чтобы перевернуть меня на бок — якобы для того, чтобы не было пролежней, хотя я лежала всего ничего. Потом пришёл кто-то из санитаров, проверил, всё ли в порядке. Потом снова медсестра — измерила давление, температуру, спросила, не болит ли голова.
— К вам подруга должна прийти, — сказала она, записывая показатели. — Ольга. Сказала, что будет после обеда.
Я обрадовалась. После обеда. Значит, через несколько часов я увижу Ольгу. Смогу обнять её, убедиться, что она действительно в порядке, спросить про подруг, про аэропорт, про самолёт.
— А телефон у меня есть? — спросила я. — Мой? Я не помню, что с ним стало.
— Не знаю, — медсестра покачала головой. — Вас без вещей привезли. Может, у Ольги спросите, когда придёт.
Я кивнула и снова осталась одна.
Время тянулось медленно. Я смотрела на полоску света, которая медленно ползла по стене от окна, и пыталась угадать, сколько времени прошло. Час? Два? Казалось, что прошла целая вечность, но солнце всё так же стояло на одном месте, и тени не двигались.
Я закрыла глаза и попыталась не думать о том, что происходит там, за стенами больницы. О подругах, которые, наверное, уже летят над океаном. О том, как они смотрели в иллюминаторы на бескрайнюю синеву, пили шампанское, смеялись, загадывали желания.
Я надеялась, что они успели. Надеялась, что они не стали ждать нас с Ольгой, не стали менять билеты. Надеялась, что их Новый год будет таким, каким мы задумывали.
Я
