хоть что-то объяснить.
— Что попросила? Выполоть траву у чужой таверны, — невозмутимо спросил Айвен. — Ты ведь Ефим, сын горшечника Гаврилы. А живёт Гаврила на другом краю деревни, у глиняного спуска. Зачем горшечнику трава у Петрового плетня? Или он что-то недоброе замыслил? Тогда у меня к нему появятся вопросы. Может, он послал тебя следить за мной?
— Нет! Не за вами! — выпалил Ефим раньше, чем успел подумать.
— Отлично, — сказал Айвен с искренним удовлетворением. — Стало быть, следишь, но не за мной. Уже разговор. Тогда за кем?
Ефим промолчал, глядя в землю. Пальцы его стискивали рукоять ножа так, что бечёвка врезалась в ладонь.
— Давай, рассказывай, парень, — советник присел на край поваленной жерди, показывая, что никуда не торопится. — Сам, своими словами. Пока я не начал додумывать. Поверь, когда я додумываю, у людей начинаются неприятности. Причём у многих людей сразу.
И Ефима прорвало.
Начал он сбивчиво, с середины, с «а чего он», и «а она сама», но Айвен не перебивал, и слова постепенно выстроились в историю. Парень, вывалил всё, будто на исповеди. И про Марису, про то, как Ефим ходил за ней с прошлой весны. И яблоки носил, и рыбу жареную, и у забора караулил. Как решил уже твёрдо, что женится, когда годы выйдут. И как потом, в овраге, когда на них со Стёпкой насела собачья стая, — штук сорок собак, зуб даю! — Мариса сидела на берёзе над самым камнем и могла её раскачать, им бы всего-то по стволу выбраться, а она… а она слезла и убежала. Даже не обернулась. Стёпку за руку грызут, он кричит, а она бежит себе между деревьями, только макушка рыжая мелькает.
— Я тогда решил: всё, — Ефим шмыгнул носом и упрямо задрал подбородок. — Не нужна мне такая. Пусть хоть за кого выходит. Мы со Стёпкой мимо неё ходили и не глядели даже. Пускай знает.
— Пускай знает, — согласился Айвен. — А потом?
— А потом… — парень запнулся, и вся его гордая обида осыпалась разом, как сухая глина с сапога. Голос сел. — Потом барон этот. Она же почему вечером одна по задам шаталась? Потому что мы с ней не разговаривали. Ходила злая, одна, вот на него и… — он с усилием сглотнул. — Кабы я рядом был, как раньше, ничего бы не случилось. Я же её сторожил всегда, от беды уберегал. А тут обиделся, отвернулся и вот. Выходит, это из-за меня всё. Я не доглядел.
Он поднял на советника глаза, и в них, сквозь мальчишеские слёзы, горел огонь. Как правило, такой огонь горит в глазах мужчин, незадолго до больших глупостей.
— А раз на мне вина, значит, мне и исправлять, — закончил Ефим тихо и твёрдо. — Такое можно только кровью смыть. Я всё решил. Дождусь, когда этот… когда он выйдет, и…
Он не договорил, только дёрнул подбородком в сторону таверны. Пальцы на рукояти ножа побелели.
— А не страшно тебе? Он ведь барон, да еще и с охраной.
— Макс бы не испугался, — парировал парень, будто это был последний, решающий довод. — Он бы пошёл и сделал.
Айвен хмыкнул. Потом улыбнулся, неожиданно тепло, по-доброму, как улыбается усталый дядька смышлёному племяннику.
Если бы слухи были стихией, как огонь или вода, то Айвен был бы её повелителем. Практиком наивысшего ранга. Он чуял слухи нутром. Он собирал их, как пасечник собирает мёд: по капле с каждого цветка, не брезгуя ни бабьей болтовнёй у колодца, ни пьяным трёпом, ни детской похвальбой. Качество слухов значения не имело. Врали люди или верили в то, что говорят, путали, приукрашивали, неважно. Айвен всегда чувствовал, где в мутной воде пересудов лежит твёрдое дно правды, и умел составить из десятка кривых зеркал одно прямое отражение. Благодаря этой способности, он был чуть ли не самым осведомлённым человеком в баронстве. И стоило ему появиться в любом месте, и уже через час, он знал больше, чем местные.
И сейчас перед ним стоял не просто мальчишка с кухонным ножом, а обильный источник информации. Полный до краёв и совершенно бесхитростный.
— Пойдём поговорим, — сказал Айвен, поднимаясь с жерди.
— Туда? — округлил глаза Ефим.
— Туда, — безапелляционно ответил Айвен.
Он коротко повёл рукой, и от угла сарая, из тени, где ещё мгновение назад решительно никого не было, отделился воин в сером. Ефим отшатнулся и едва не сел в лопухи.
— Проследите, чтобы барон не показывался, — распорядился советник. — Нам с молодым человеком нужно место для беседы, а его милость там лишний.
— Он и не покажется, — ровно ответил воин. — Его милость с утра залился хмельным и валяется в отключке. Храп на весь этаж.
— Вот и отлично. Пойдём, Ефим.
Парень затравленно оглянулся. Позади него, шагах в пяти, уже стоял второй воин, возникший так же беззвучно, как и первый, и путей к отступлению не наблюдалось.
Ефим обречённо вздохнул, отдал по молчаливому требованию нож и поплёлся за серым советником, чувствуя себя преступником, которого ведут на баронский суд. Колени у него мелко тряслись, и он очень надеялся, что со стороны это не заметно.
* * *
В зале Петровой таверны стоял полумрак. Пахло вчерашним застольем. Айвен выбрал стол у окна, усадил Ефима на лавку, а сам собрался было сесть напротив, но не успел.
Из-за стойки, вытирая руки о фартук, вынырнул Пётр.
— Чего изволите? — хозяин склонился в поклоне. — Сидра? Кваску холодного? Пирогов? Могу яишню…
— Ничего не надо, — сказал Айвен.
Пётр закивал, но не ушёл. Он так и топтался у стола, перекладывал полотенце с плеча на плечо и заламывал руки так старательно, что не заметить этого не смог бы даже слепой.
— Говори уж, чего хотел, — вздохнул советник.
Петра будто подтолкнули в спину.
— Ваша милость! — он шагнул ближе, понизив голос до доверительного полушёпота. — Заступись, сделай милость! Управы ведь нет никакой! Староста наш, Сергей, совсем распоясался, творит что хочет! Сына у меня забрал, Егорку! Кровиночку мою, к бортнику этому старому в рабы прислужники отдал, а за что? А ещё выплаты обязал платить? Выплаты-то какие назначил! Это ж разорение, это ж хуже всякой десятины! Где ж такое видано, чтобы с честного человека, который… который…
— Который что? — вежливо спросил Айвен.
Пётр
