вспыхнула обжигающим светом.
Зеон от неожиданности взвыл и отбросил Калагана в сторону.
От яркой вспышки правая рука Зеона превратилась в обугленную культю.
Ослеплённый болью и бешенством, Зеон взревел, пытаясь хоть как-то унять выжигающую его изнутри светлую отраву.
— Я тебя заживо сожру, — взревел Зеон, и шагнул к Калагану.
Инквизитор, с повреждённым бедром и вывернутым левым запястьем, ненадолго ослеп от боли. Он врезался спиной в ствол поваленного дерева, и сейчас лежал в куче трухи. У него болело всё тело, и он молил солнце, о том, чтобы его раны не оказались смертельными. Но и противнику досталось.
Одно Калаган знал точно, всегда может быть хуже. А еще боль, разрывающая его тело, может закончится прямо сейчас. И это не чудо. Это произойдёт, если Зеон доберётся до него.
Дальнейшее смотритель делал на одной выучке, потому что думать сквозь такую боль было невозможно.
Зеон надвигался, и вёл он себя, будто зверь. И как Калаган это упустил? Он же был на расстоянии вытянутой руки от него и не почуял. И сейчас он не чует. А Зеон сам не понимает, что назад пути уже нет. Тьма охватила его тело и разум, трансформируя в тварь, далёкую от человеческого рода. Да, он добился бессмертия, но какой ценой…
Броня Зеона горела в двух местах, из пробитого бока при каждом движении плескало тёмным, но он шёл добивать инквизитора… И не только. В багровых глазах была ярость и голод…
Калаган влил всю оставшуюся энергию в правую руку и направил в потерявшего разум Зеона.
Инквизитор не целился, да в этом и не было необходимости. Широкий луч раскрылся навстречу озверевшему Зеону. И весь свет, что сохранялся в Калагане, ушёл в световой клинок одним лучом.
Поляну выбелило. Исчезли тени и цвета, на один бесконечный миг остался только звенящий белый мир и чёрный силуэт в центре, насквозь прошитый сиянием.
Потом свет схлынул.
Почерневший от копоти Зеон качаясь стоял на ногах. Зеон дымился, будто головня, а в правой стороне груди, ниже плеча, зияла сквозная дыра, с обугленными краями, в которую вошёл бы кулак. Любое живое существо с такой дырой было бы мертво. А этот стоял и смотрел на свою грудь с почти человеческим недоверием.
Калаган так и лежал с выставленной вперёд рукой, и молил Солнце.
«Ну пожалуйста, еще крупицу света, пока он стоит…»
А у ног Зеона в вытоптанной, выжженной траве лежал растрескавшийся амулет. Тусклый камень в оплётке из тёмного металла на пережжённом обрывке верёвки. Камень мелко дрожал, как издыхающее насекомое.
И в этот момент, чутьё смотрителя, молчавшее двое суток, взвыло.
Тьма стояла перед ним стеной. Густая, глубокая, выкормленная кровью, и несло от неё ритуалами, могилами и забарьерной дрянью. Да так, что Калагана, и без того побитого и повидавшего всякое, замутило и едва не согнуло пополам от приступа тошноты. Всё это время оно ехало рядом и улыбалось.
И ведь Зеон сам это с собой сделал.
— Какой же ты идиот, — произнёс Калаган. — Ты даже не представляешь, что сделал.
Тварь зарычала. Хотя это больше походило на вой боли.
Зеон сделал неверный шаг вперёд, навстречу Калагану, и тут произошло то, о чём Калаган молил Солнце. В его ладони сверкнула маленькая искорка.
Зеон взвыл. Его затуманенный болью разум спасовал. Инстинкты взяли над ним верх. И увидев лучик света, что причинил ему столько боли, он закричал от ужаса.
И Зеон побежал.
Охотник, будучи в состоянии шока, и сам не ожидал от себя этого крика. Сил в нём оставалось много, чудовищно много, куда больше, чем в искалеченном инквизиторе. Он был быстрее и живучее. По всем правилам этого мира он должен был сделать два шага и оторвать инквизитору голову.
Но всё в нём выло от ужаса от одной мысли, что нужно прикоснуться к этому человеку.
Ведь ещё одна такая волна и он умрёт по-настоящему. Со всей своей чудовищной мощью. И даже четвёртый ранг не спасёт.
Зеон не помнил, как бежал.
Он уходил огромными прыжками, ломая подлесок, не разбирая пути — прочь от прогалины, от белого пламени. Он не оглядывался. Оглядываются проигравшие, а он не проиграл, твердил Зеон в такт прыжкам, он выбрал жизнь, это разные вещи, совсем разные…
Уже глубоко в дремучем лесу, задыхаясь от бешеного бега, он задумался:
— Почему я не взял меч? Почему не грёбанный меч? Почему я сражался когтями? Я же не зверь какой-то…
* * *
Калаган сидел на выжженной земле, привалившись спиной к камню, и смотрел вслед монстру. В лесу давно уже ничего не шевелилось, но Калаган всё смотрел. Он чуял, как сгусток тьмы уходит всё дальше и дальше с нечеловеческой скоростью.
— Беги, — сказал он хрипло. — Далеко не убежишь. Теперь-то я твой запах знаю. Я тебя не оставлю, буду гонять, пока не сдохнешь.
Калаган опустил взгляд на вывернутую культю, прижатую к груди, и позволил себе три долгих вдоха, чтобы просто посидеть с закрытыми глазами.
Подняться получилось с четвёртой попытки. Левая нога не слушалась. Левая рука тоже приказала долго жить. Он подхватил с земли жердину и, опираясь на свой импровизированный посох, направился к месту недавней стоянки.
Молодой кашевар лежал у рассыпанного кострища. Бородатый был в пяти шагах, с собственным мечом в груди. Ещё двоих смотритель нашёл внизу.
Одного разорвало на части, второй, как ни странно, был еще жив, хоть далеко и не уполз. Он лежал на боку в двадцати шагах от телеги, и грудь его была пробита насквозь ударом когтей. Как он с такой раной ещё дышал, знало одно Солнце. Гвардеец услышал шаги, скосил глаза и попытался что-то сказать. На губах вздулся и лопнул кровавый пузырь.
Калаган тяжело опустился рядом на здоровое колено.
— Тихо, тихо, — сказал он. — Не говори, дыхание береги.
— Г-господин смотритель… — прочитал по губам инквизитор. — Это не Самсон, это тварь…
— Тварь ушла. Мы её прогнали. Ты её отвлёк, я солнечным светом пожёг. Считай, вдвоём сработали.
Воин смиренно кивнул.
Калаган посмотрел на пробитую грудь, на розовую пену в углах губ, на серое, заострившееся лицо. Парню было лет двадцать пять, и видно было по глазам, что он не готов умирать. Вот только с такими ранами долго не живут. Ему оставалось минут десять. А еще парню было чудовищно больно.
— Я умру? — спросил воин одними губами.
— Помрёшь?
