запнулся, но отступать было поздно.
— Который никому дурного не сделал! — выпалил он. — Я человек маленький, я семью кормлю! А тут и сына отдай, и плати! Несправедливо это, ваша милость. Не по совести. Ты человек государев, учёный, ты порядок знаешь. Отмени, а? Верни Егорку. И выплаты эти отмени кабальные…
Айвен слушал не перебивая. Лицо его ничего не выражало. Будто перед Петром стояла кирпичная стена, а не человек. Когда тавернщик выдохся и умолк, советник помолчал ещё немного и негромко заговорил:
— Да, ты прав. Староста у вас несправедливый.
Пётр просиял и открыл было рот, чтобы поблагодарить.
— … и излишне мягок, — закончил Айвен. — Радуйся, что тебе так мало досталось. Я ведь уже наслышан, Пётр, о том, что ты сделал. Раненого человека на порог не пустил. Товарища в бою бросил, он всю ночь у тебя во дворе на голой земле провалялся, кровью харкая, а ты за стенкой спал. И ведь знал. Своими глазами смотрел, как товарища толпой избивают, и пальцем не пошевелил. А до того таверну чужую отнять пытался, а конкурента своего и вовсе убить.
— Как, отнять⁈ — Пётр задохнулся от такой несправедливости и прижал полотенце к груди. — Как, убить⁈ Наговоры это, ваша милость! Я только сжечь хотел! Ну, таверну евойную. Да Николая из деревни прогнать, и всё! А чтоб убивать — ни-ни, и в мыслях…
Он осёкся. В наступившей тишине стало слышно, как наверху храпит его милость баронет.
— Ага, — покивал Айвен. — Значит, правду говорят.
Пауза висела долго. Пётр стоял, пытаясь найтись, что сказать, и по лицу его волнами прокатывалось запоздалое понимание того, что именно он сейчас сказал и кому.
— Радуйся, что вообще цел остался, — продолжил советник всё тем же ровным голосом, от которого у хозяина взмокла спина. — Суди я, я за такое приказал бы руку тебе отрубить. Таверну твою отдал бы тому, у кого совесть на месте, а тебя самого из деревни, на все четыре стороны прогнал. Так что, лучше ступай, Пётр, и молись, чтобы я и впрямь не стал решение старосты пересматривать. Я ответил на твою просьбу?
— О… ответили… — просипел Пётр.
Он поклонился, и не разгибаясь, задом отступил за стойку. А затем и вовсе сгинул в кухонной двери. Больше в зале он не показывался, лишь однажды из-за двери высунулась его рука и поставила на ближний стол кувшин с квасом. На всякий случай. Бесплатно.
Ефим сидел ни жив ни мёртв. Он смотрел на серого человека напротив, и в голове у него билась одна мысль: этот приезжий в деревне всего второй день! А знает он всё и про всех. Кто чей сын, кто где живёт, кто кого не пустил на порог, и кто что шептал за кувшином. Спрашивается, откуда? Парень поёжился. Спрашивать ему совершенно не хотелось.
— Ну что, — советник наконец сел напротив и сложил руки на столе, прерывая размышления парня. — Вернёмся к нашему делу. Девчонка твоя, значит, Мариса. Ведь так? — спросил он, будто на допросе, и дождавшись кивка продолжил. — Ты любишь её, значит.
Ефим вспыхнул до корней волос. Открыл рот, чтобы возразить, покраснел ещё гуще и не стал ничего говорить.
— Хорошо, что не отпираешься, — одобрил Айвен. — Врать ты всё равно не умеешь. Теперь слушай меня, Ефим, сын Гаврилы. Слушай внимательно, потому что повторять я не буду, а сказать хочу важное.
Он чуть подался вперёд.
— Ты в своей девушке разочаровался. Бывает. Так случается со всеми, кто про живого человека напридумывал всякого, а ожидания не оправдались. Но ты подумай вот о чём. Ты говоришь: на вас звери напали, а она сбежала. Так?
— Так, — набычился Ефим. — Бросила и сбежала.
— А что было бы лучше? — Айвен поднял брови. — Чтобы она осталась, и её те звери загрызли? Чтобы ты сейчас не обиду носил, а на могилку ходил? Вы с другом живы, девушка твоя тоже. Всё вышло как нельзя лучше, а ты недоволен. Обида твоя пройдёт, поверь старому человеку: год-другой, и сам будешь вспоминать со смехом. А вот девушка твоя жива и это главное. Это единственное, что вообще имеет значение.
— А Макс ведь не испугался, — заявил Ефим. Прозвучало это упрямо, но уже без прежнего запала. — И Елена, хоть и баба, но не побежала.
— Да, это так, — задумчиво кивнул Айвен, и что-то в его глазах на мгновение сместилось, будто он сделал в невидимой книжице невидимую пометку. — Это так. Но о Максе позже. Но ты так и не ответил. Ты ведь злишься, что она тогда убежала. А чего ты хотел? Чтобы она рядом с тобой на камень встала и с собаками дралась? И погибла у тебя на глазах?
— Ну… нет, но…
— Никаких «но». Запомни на всю жизнь, пригодится. В таких делах женщин надо первым делом убирать подальше, чтобы под ногами не путались. Она убежала — и правильно сделала. Это лучшее, что она могла. Женщины эмоциями живут, а мужчины дело делают. А дело делается с холодной головой. Где эмоции, там ты и сам погибнешь, и её погубишь, пока спасать бросаешься. Женщины у нас, у мужчин, эмоции вызывают, такова их природа, и ничего худого в этом нет. Но эмоции во время боя — верная смерть. Понял меня?
— Понял… — выдохнул Ефим. — Но я всё равно за неё отомстить должен, — он упёрся взглядом в столешницу. — Должен, и всё тут.
— Должен, — неожиданно легко согласился советник. — Только давай разберёмся, что ты ей на самом деле должен. Мести твоей ей не надо. Ну зарежешь ты барона… вернее, попробуешь и умрёшь у его порога, но допустим даже, что зарежешь. Ей от этого что? Тебя повесят, мать твоя поседеет, а девчонка останется одна со своей бедой, да ещё и с твоей смертью на совести. Богатое приданое, ничего не скажешь.
Ефим молчал.
— А теперь послушай, что ты ей должен на самом деле, — голос Айвена стал мягче. — Ты сам сказал: не доглядел. Верно сказал, честно. Так вот, лучшее, что ты можешь сделать, доглядеть теперь. Позаботиться о ней. Быть рядом. Не с яблоками и не с рыбой жареной, а просто рядом: чтобы она знала, что не одна. Ей сейчас худо так, как тебе и не
