снилось, и худо будет ещё долго. А девушки в такие времена, бывает, такого себе надумывают… Бывает, что и руки на себя накладывают. И вот тогда уже ничего не исправишь, никакой кровью. Так что твоя служба теперь, смотреть, чтобы она глупостей не наделала. Это труднее, чем с ножом в лопухах сидеть, но стократ полезнее.
Парень поднял голову. По лицу его было видно, как тяжело, со скрипом, разворачивается в четырнадцатилетней голове вся картина. У него, кажется, мир перевернулся и открылся с новой стороны.
— Ошибиться каждый может. И ты со своей обидой, и она со своим страхом. Главное, как к ошибкам относиться. Можно кровью смывать. А можно исправить то, что исправляется.
Ефим сидел выпрямившись. Глаза его горели уже совсем другим огнём: он преисполнился мудрости и готов был к новым глупостям. Внутри, вытесняя мутную жажду мести, разгоралось новое ясное чувство собственной важной миссии. Он нужен Марисе. У него теперь служба. Он будет рядом и будет её беречь.
— Тогда… тогда я пойду Марису искать! — Он возбуждённо вскочил с лавки. — Её же с утра дома нет, вся деревня уже шепчется! Я все её места знаю: и иву у озера, и сеновал Глафирин, и…
— Подожди, успеется, — легко сказал Айвен.
Сказано это было негромко, но Ефима будто за шиворот поймали. Он замер, не донеся ногу до пола.
— Ты мне лучше другое расскажи. Ты вот всё Макса поминаешь. А расскажи-ка о нём поподробнее. Уж не тот ли это парень, что в Николаевой таверне так хорошо готовит?
У Айвена была здесь своя цель, поважнее баронских безобразий. Слишком много нитей сходилось в последние дни в один узел.
— Да тот самый! — Ефим даже удивился вопросу. — Макс! Он же… да он же…
Парень задохнулся, не находя слов, а потом его снова прорвало, теперь на тему нового жителя их деревни. Мальчишеский восторг хлынул через край, как молоко из забытого на огне горшка.
— Он готовит так, что дядька Петя вообще не понимает, что происходит! У Петра вся деревня годами ела и не жаловалась, а теперь к Николаю не протолкнуться! Шаурма у него! Котлетни эти! Борщ красный! Я всё мечтаю, когда он нас со Стёпкой к себе работать возьмёт, Генка обещал словечко замолвить! Очень уж хочется попробовать тот самый чудо-суп…
— Из рыб и трёх десятков круп, — хмыкнул Айвен, уже слышавший про песню.
— Ага, он самый! — просиял Ефим. — Так вот, это всё про него, про Макса! А ещё… — парень воровато оглянулся на кухонную дверь и понизил голос. — Мы ведь на него по первости сами напали. Ну, не знали, кто он такой. Думали, чужак, ходит тут, наших девчонок смущает… Втроём подкараулили, с дубинами. Так он, знаете что? Он кулаком дубину разбил! В щепки! Мы все обалдели, я такого в жизни не видел!
— Прямо кулаком? — уточнил Айвен с лёгким сомнением.
— Ага!
— Может, палка и не палка вовсе была, а гнилушка надломленная?
— Да нет же! — Ефим аж привстал от возмущения. — Какая гнилушка! Огромная дубина, свежая, толще ножки от стола! Ещё и с сучком! Стёпка её потом поднимал, обломки эти, говорил, её топором с трёх ударов не перерубишь. А Максу хоть бы что, даже руку не ободрал!
— Любопытно, — сказал Айвен.
— А ещё он броненосов победил! — Ефима несло дальше, и остановить его теперь смогла бы разве что упряжка волов. — Сам! Троих!
— Броненосов? — советник чуть наклонил голову. — Это такие хищники, под полтонны весом? И прямо сам?
— Ну… — парень слегка сбавил, честность боролась в нём с восторгом и почти победила. — Вернее, одного броненоса. Двух других Павел с Еленой добивали, ну и Макс помогал. Но одного он сам убил! Простым кинжалом! Броненос же огромный, весь в костяной броне, его мечом не всякий воин пробьёт, а Макс подобрался и воткнул ему кинжал прямо в шею, в щель между пластинами! Я своими глазами видел, мы со Стёпкой на камне стояли! И я видел, как у него клинок засветился! Честное слово, голубым таким светом!
— Рассказывай, рассказывай, — кивал Айвен.
И Ефим рассказывал. Про собак, которых было то ли десять, то ли сорок, смотря на каком месте рассказа фокусировался парень. Про то, как Макс с Павлом и знахаркой примчались им на выручку, будто их кто позвал. Про кошачьего медведя, которая понимает человечью речь. Про то, как Макс такое сготовил, что деревня третий день на ушах ходит.
Айвен слушал, изредка кивал, подливал парню квасу из петровского кувшина. Лицо его выражало ленивое любопытство. А внутри, за этим лицом, работала счётная машина, и работала она на полных оборотах.
Картина складывалась любопытная. Парень явно одарён, причём обладает немалой силой. И это при том, что чутьё Айвена не находило в парне у очага никакого ранга вовсе. А это странность. Да и другие, не менее удивительные факты. Убитый броненос, это не шутки. А Ефим и правда его видел, такие детали не придумаешь. Готовка, от которой люди ходят будто заворожённые, а ведь именно это слово, «заворожённые», твердила та перепуганная хозяйка в Дубовом Яру. И Варвара это поминала, когда, будучи одержимой, шептала про Макса и его науку нечистую. Тогда Айвен отложил её слова в дальний ящик: мало ли что болтает баба, у которой сгорело полдвора и уехали постояльцы. Но это были разрозненные детали, которые вместе, составляли картину.
И казалось бы, зачем советнику тайной Канцелярии какой-то мальчишка. Он выбивался из общей картины, будто был не на своём месте. И это было не нормально, будто жирное пятно на выбеленной стене. Айвен не мог не заметить такого. А любое отклонение от нормы, было необходимо держать на контроле. И это не профдеформация, это опыт, который помог сохранить не один десяток жизней.
— А давно Макс так умеет? — спросил он между делом. — Ну, дубины ломать, броненосов бить. Сызмальства, поди, тренировался?
— Да кто ж его знает, — Ефим вытер нос рукавом. — Он же нездешний. Он только неделю назад из Дубового Яра прибыл, а уже столько всего здесь наделал! И таверну поднял, и нас спас, и Марису… — парень запнулся на имени, засопел, но справился. — В общем, столько наделал, что иным на три жизни хватит.
Слишком много совпадений на одного человека. А
