Я не мог представить отца в черном гриме, и остальное тоже в голове не укладывалось. Интересно, как он тогда выглядел?
Наконец я уснул, и мне приснилось, будто я матадор. На лице у меня черная краска, в руке мулета. Бык, самый настоящий, огромный и черный, был в то же время и хозяином бара Кауфманом.
Он ринулся на меня – рога острые, в ярд длиной, и на солнце блестят. Ужас до чего страшно!
В три часа мы снова явились в бар. Дядя Эмброуз узнал, что Кауфман в это время заступает на смену, а Дылда уходит на перерыв и возвращается ближе к вечеру, когда посетителей прибавляется.
Дылда только что ушел – мы подтянулись, не успел хозяин повязать фартук. Он взглянул на нас мельком, словно ждал нашего появления. В баре больше никого не было, но в воздухе витало нечто помимо паров пива и виски. Атмосфера сгущалась, и меня это пугало не меньше, чем недавний ночной кошмар. Мы заняли тот же столик.
– Мне не нужны неприятности, – произнес Кауфман. – Почему бы вам не уйти?
– Нам здесь нравится, – усмехнулся дядя.
– Ладно… – Кауфман принес нам две соды, и дядя заплатил ему двадцать центов.
Он вернулся за стойку и стал протирать стаканы, не глядя на нас. Один стакан упал и разбился.
Вскоре дверь открылась, и вошли двое мужчин, здоровые и, похоже, крутые. Один – бывший боксер, по ушам видно; башка клином, плечи как у орангутана, глазки свиные. Другой, с лошадиной мордой, выглядел мелковатым лишь по контрасту с первым. Я прикинул, что рост у него пять футов одиннадцать дюймов, а весит он без одежды фунтов сто восемьдесят. Задержавшись на пороге, они оглядели все пустые столики и кабинки – все, кроме нас. Потом прошли к стойке. Дядя, шаркнув ногами, пересел глубже. Кауфман молча наполнил две стопки.
Все ясно. Подкрепление прибыло.
В животе нарастал холод – я боялся, что у меня подогнутся колени, если я встану. Дядя, не шевеля губами, говорил что-то. Я не сразу вспомнил, что он владеет чревовещанием:
– Одному мне будет легче справиться, парень. Дуй в сортир и вылезай в окошко. Быстро, пока они не допили.
Врет, понял я. Без оружия он с ними не справится, а ствола при нем нет. Ствол должен быть у меня – кто здесь гангстер, в конце концов? На мне костюм, который смотрится на сто баксов, шляпа с опущенными полями, а в кобуре у левой подмышки автоматическая пушка тридцать восьмого калибра, снятая с предохранителя.
Я встал – коленки не подогнулись – и зашагал к туалету, но у стойки остановился и заложил руку за лацкан, взявшись за рукоять воображаемой пушки. Я молчал и никому не приказывал держать руки на стойке, но они все равно держали. Мой взгляд охватывал всех троих, но в основном был сосредоточен на Кауфмане, который наверняка где-то прятал ствол. Понаблюдав за ним немного, я понял, где.
– Вы что-то хотели, ребята? – спросил я.
– Нет, ничего, – ответил Конь. – Ты сдурел, Джордж, подставлять нас за десятку на рыло?
– Нехорошо, Джордж, – сказал я Кауфману. – Отойди-ка назад на пару шагов.
Он медлил. Я засунул руку чуть глубже, и Кауфман послушался. Я зашел за стойку и взял револьвер – короткоствольный, тридцать второго калибра на рамке тридцать восьмого. Классная вещь. Открыл барабан и высыпал патроны в одну из встроенных в стойку раковин, наполненную грязной водой. Револьвер отправил туда же. Дядя Эмброуз ухмыльнулся, что чеширский кот, и подмигнул мне. Самое дорогое, что я видел на полках, был первосортный скотч «Тичерс Хайленд крим». Я взял бутылку и налил обоим парням.
– За счет заведения, ребята.
– А по десятке из кассы не отстегнешь? – осклабился Конь. – Мы вроде бы заслужили, вон он как нас подставил.
Дядя Эмброуз подошел к нам. Между Конем и боксером он выглядел совсем крошечным.
– Держите. – Дядя достал бумажник и выложил каждому по десятке. – Вы правы, парни, вам причитается.
– Вы честный человек, мистер. – Конь спрятал бумажку в карман. – Хотите, мы вам отработаем? – Он смотрел на Кауфмана, боксер тоже. Тот побледнел и сделал еще шаг назад.
– Не надо, – ответил дядя. – Мы не хотим Джорджу зла. Налей-ка, Эд, еще по одной.
Я налил: им скотч, нам содовую.
– Джорджу тоже. Пусть выпьет с нами.
Я налил содовой в пятую стопку и подвинул ее Кауфману, но он пить не стал.
– Точно не хотите? – уточнил Конь.
– Нет-нет. Джордж хороший парень, если поближе его узнать. Идите себе, ребята, пока патрульный коп с обходом не заглянул.
– Ничего, Джордж не стукнет, – заверил Конь.
Мы хлопнули еще по одной, как добрые приятели, и двое крепышей удалились.
– Выбей чек, Эд, – велел дядя. – Шесть скотчей по пятьдесят, скажем, центов за штуку, да пять порций соды – итого три пятьдесят. – Он положил на стойку пятерку.
– Правильно, – кивнул я. – Не будем в долгу у Джорджа.
Я положил деньги в кассу, выбил чек и вручил дяде полтора доллара сдачи.
Мы вернулись за свой столик и просидели пять минут, дав Кауфману время сообразить, что все благополучно закончилось.
Очередной посетитель попросил пива. Хозяин налил ему и подошел к нам, еще бледноватый малость.
– Богом клянусь, я ничего больше не знаю про этого Хантера. Сказал на дознании все как есть.
Мы молчали. Кауфман вернулся к стойке, налил себе немного виски и выпил, впервые на моей памяти.
Мы посидели до половины девятого и ушли. Кауфман больше не пил, но разбил еще два стакана.
Когда мы зашли в кафе поесть, дядя сказал:
– Молодец, Эд. Не думал, если честно, что ты на такое способен.
– Если честно, я тоже не думал. Мы сегодня еще вернемся туда?
– Нет. Он уже почти готов, но мы подождем до завтра и попробуем по-другому, глядишь, и расколем его.
– Ты уверен, что ему есть что скрывать?
– Он боится, Эд. И на дознании тоже боялся. Кауфман что-то знает, и в любом случае это наш единственный след. Иди-ка ты домой и выспись как следует.
– А ты?
– В одиннадцать часов у меня встреча с Бассетом.
– Я с тобой. Сна у меня ни в одном глазу.
– Оно и понятно. Сегодня ты здорово рисковал. Руки не дрожат?
– Руки нет, но внутри все трепыхается, как желе. И тогда я тоже жуть как боялся. Прислонялся к стойке, чтобы не упасть.
– Да, заснуть ты, пожалуй, сейчас не сумеешь, но до одиннадцати еще пара часов. Чем хочешь заняться?
– Заскочу в «Элвуд пресс», возьму наши с папой платежные чеки за половину недели. Даже больше: три дня – это две трети рабочей недели.
– Кто ж тебе их отдаст вечером?
– Они лежат в столе мастера, и у мастера ночной смены есть ключ. Заодно и папин шкафчик очищу.
– А с работой его смерть никак не может быть связана?
– Вряд ли. Обыкновенная типография, фальшивые деньги там не печатают.
– Все равно гляди в оба. Врагов у него там не было?
– Нет, отца все любили. Особо он ни с кем не дружил, но ладил со всеми. Ближе всего был Банни Уилсон, но потом его в ночную смену перевели. С Джейком, дневным мастером, они тоже были приятели.
– Ясно. С Бассетом я встречаюсь на Гранд-авеню, там же, где мы раньше сидели. Приходи туда к одиннадцати.
– Обязательно.
Типография находилась на Стейт-стрит, ближе к Оук-стрит. Я чувствовал себя странно, идя туда не на работу, в темное время суток. Поднялся по тускло освещенной лестнице на третий этаж, заглянул в наборный цех, где у западной стены стояло шесть линотипов. На том, что ближе к двери, работал Банни, на других – еще трое. Папино место пустовало – не потому, что он умер, просто в ночную работает меньше наборщиков. Я постоял немного на пороге, никем не замеченный, и прошел к столу ночного мастера Рея Метзнера.
– Привет, Эд, – произнес он.
– Привет, – ответил я, и мы оба замолчали, не зная, что говорить. Банни увидел меня и тоже приблизился к нам.
– Когда выйти думаешь, Эд? – поинтересовался он.
– Скоро.
Рей отпер ящик стола и выдал мне чеки, заявив:
– Выглядишь на миллион баксов!
Мне стало неловко: я и забыл, как одет.
– Может, попросишь, чтобы тебя в ночную поставили? – спросил Банни. – Он бы нам тут пригодился, а, Рей?
– А это мысль, – кивнул Метзнер. – У нас и платят побольше. Ты сейчас клавиатуру осваиваешь?
Я кивнул.
– По ночам тебе будет проще тренироваться – пара машин простаивает всегда. Полчаса на учебу мы тебе уж как-нибудь выкроим.
– Я подумаю… может, и попрошусь.
Они считают, что днем я буду больше скучать по папе – мы ведь вместе работали. Может, и так; хорошие они люди.
– Теперь еще шкафчик, и я пойду. У тебя ведь есть универсальный ключ, Рей?
– Конечно. – Он отцепил один ключ от связки.
– До перерыва всего пятнадцать минут, – напомнил Банни. – Я собираюсь в кафе, перехватить кофе с сандвичем. Подождешь меня – сходим вместе.
– Я только что ел, но кофейку с тобой выпью.
– Иди прямо сейчас, Банни, – предложил Метзнер, – я пробью твою карточку. У меня еда с собой, а то бы я тоже пошел.
В шкафчике у папы обнаружились старый свитер, его типографская линейка и чемоданчик. Свитер не стоило брать домой, но выбрасывать я его не хотел и переложил в собственный шкафчик вместе с линейкой. Чемоданчик был заперт – придется подождать до дому и там открыть. Дешевый, картонный, восемнадцать на двенадцать дюймов, он уже стоял здесь, когда я начал работать. Любопытно, что в нем такое? Однажды я спросил папу, а он ответил: «Так, всякий хлам, чтобы не держать дома».
