не-ловушкой. А еще у него было что-то не в порядке со шкурой, так что он был совершенно лишен природной защиты от невзгод лисьей жизни. После того как этот лис провел всю свою юность в ловушках других людей и на его шкуре не осталось, так сказать, живого места, он решил покинуть лисий мир и взялся за постройку лисьей норы. Будучи жутко неосведомленным о ловушках и не-ловушках и обладая невероятной опытностью пребывания в ловушках, он пришел к мысли, совершенно новой и неслыханной для лис: он выстроил себе в качестве лисьей норы ловушку, забрался в нее и стал выдавать ее за нормальный дом (не из хитрости, но потому, что всегда принимал ловушки других за их постройки), но решил быть на свой лад похитрее и свою самодельную ловушку, которая подходила только ему, оборудовал как ловушку для других. Все это свидетельствовало о серьезном незнании самой сути ловушек: в его ловушку никто просто не мог поместиться, ведь в ней сидел он сам. Это его очень сердило; в конце концов, известно, что время от времени все лисы, несмотря на всю свою хитрость, попадаются в ловушки. Почему же не может быть такой лисьей ловушки, да еще сооруженной одним из самых опытных лисов, которая посоперничала бы с ловушками людей и охотников? Очевидно, потому, что ловушки как таковые не так явственно выдают себя. И вот нашему лису пришло в голову красивейшим образом разукрасить свою ловушку и прикрепить везде знаки, совершенно четко говорящие: ступайте все сюда, тут ловушка, самая красивая ловушка в мире. С этого момента было абсолютно ясно: в эту ловушку ни один лис ненароком не попадет. Но многие все же попадались. Ведь эту ловушку наш лис использовал как нору. Пожелай кто-нибудь навестить его в норе, где он жил, приходилось попадать в его ловушку. А из нее каждый мог выбраться, разумеется, кроме него самого. Просто она была вырыта буквально по его фигуре. Но живущий в ловушке лис гордо заявлял: смотрите, как много попадают в мою ловушку, я стал самым лучшим из лисов. И в этом была доля истины: никто не знает сущность ловушек лучше, чем тот, кто всю жизнь сидит в ловушке.
Понимание коммунизма[256]
Это, насколько мне известно, лучшая аналитическая история большевизма. На протяжении первых ста страниц в ней с удивительной точностью резюмируются выводы большинства исследователей предмета; вторая часть состоит из тщательно отобранных источников, некоторые даже представляют собой оригинальные переводы с русского. Основное внимание в ней уделяется базовым принципам и идеологическому значению советской системы.
Краткость не является характерным для историков достоинством. Там, где ее удается достигнуть, она основывается на качествах, которые становятся наградой за многие годы исследований, – всестороннем владении материалом и безошибочной способности вычленить самое главное. Эти качества проявляются на всем протяжении работы Гуриана. Но его предмет представляет особую сложность для историка. Все исследования советской системы, даже когда подготовлены наиболее авторитетными экспертами, страдают серьезной нехваткой источников. Российские архивы никогда не были открытыми, и мы не знаем, оставит ли большевистский режим обычные документальные свидетельства, без которых невозможно написать фактическую историографию. Под влиянием социальных наук современные историки, к сожалению, во многом утратили интерес к источникам как таковым. Это становится все более заметно в растущей литературе о советской системе, о которой мы знаем так мало, что вынуждены постоянно полагаться на вторичные материалы. И это отсутствие бесспорных документальных свидетельств заставило многих ученых опираться на русские официальные источники и поддаваться большевистской пропаганде просто потому, что она кажется им более заслуживающей доверия, чем описания личного опыта жертв режима или впечатляющие исповеди бывших чиновников.
Гуриану удается избежать этой ловушки. Его собственное решение проблемы заключается в том, чтобы сосредоточиться на анализе идеологии, по возможности избегая фактического повествования. Этот подход имеет один серьезный недостаток: он на самом деле не объясняет сами события, поскольку даже наиболее важные из них, такие как Кронштадтское восстание, рассматриваются поверхностно.
Сама природа этой ситуации диктует, что общие допущения, первоначально служившие рабочими гипотезами, вскоре приобретают статус окончательных суждений и выводов. Они пронизывают всю литературу по предмету, и большинство авторов даже не осознает, что это так. Одной из заслуг данного исследования является то, что принципы, на которых основывается большинство исторических и социологических исследований природы большевизма, сформулированы четко и последовательно. Эти принципы могут быть представлены так:
1) Непрерывная линия мысли и политических установок тянется от Маркса к Ленину и Сталину. Маркс первым открыл и сформулировал теорию, которую Ленин применил на практике, а Сталин воплотил в жизнь. За стратегией (Маркс) следует разработка тактических средств (Ленин), и все завершается исполнением заранее составленного плана (Сталин). Разумеется, Гуриан следует этому аргументу с большой осторожностью и многими оговорками, но, по сути, он соглашается с тем, что нет никакой принципиальной разницы между Марксом и Сталиным.
2) Большевизм понимается в религиозных терминах. «То, что верующие традиционных религий приписывают Богу… большевики приписывают якобы научным законам общественного развития». (Это quid pro quo Бога и исторического закона до сих пор кажется убедительным всем, кто считает, что ни существование Бога, ни исторические законы невозможно доказать научно.) От личных религиозных (или антирелигиозных) убеждений автора зависит то, принимается ли эта новая светская религия как великое алиби режима (из-за присутствия «идеализма»), или же, что происходит гораздо чаще, это считается извращением истинного материализма. В последнее время, однако, светская религия большевизма стала пониматься как заменитель истинной веры, одна большая современная ересь, вырастающая из секуляризированного общества. В этом последнем варианте, который является тезисом настоящего исследования, само появление «светской религии» служит демонстрацией неизбежности религиозных потребностей человека и главным политическим предостережением от отказа от традиционной религии.
3) Новая имманентная вера является логическим продуктом современного секуляризованного мира и его внутренних тенденций. Политическая жизнь, которая утратила свое трансцендентное измерение и считает, что конечные цели могут быть достигнуты и воплощены на земле, может завершиться только той или иной формой тоталитаризма.
Здесь не место, чтобы рассматривать обоснованность этих суждений, каждое из которых соответствует действительной трудности современной политической ситуации и ни одно из них, будучи «ценностным суждением», не может быть доказано или опровергнуто фактами и источниками. Они все рабочие гипотезы, и я подозреваю, что одна из причин того, почему они стали аксиоматическими ценностными суждениями, заключается в том, что материал, из которого они возникают, чрезвычайно скуден. Интересно, однако, задуматься об их происхождении. Так получилось, и это не может быть совпадением, что все три можно обнаружить в идеологических позициях марксизма или исторических самоинтерпретациях
