имеет религиозной санкции[268]. В связи с этим встает суровый вопрос об источнике авторитетности наших традиционных «ценностей», наших законов, обычаев и стандартов суждений, которые в течение столь многих веков были освящены религией. Но длительный союз между религией и авторитетностью не обязательно доказывает, что само понятие авторитетности имеет религиозную природу. Напротив, я считаю намного более вероятным, что авторитетность, в той мере, в какой она основывается на традиции, имеет древнеримское политическое происхождение и была монополизирована церковью только тогда, когда она стала политическим и духовным наследником Римской империи. Несомненно, одной из главных характеристик нашего нынешнего кризиса является крах авторитетности и разрыв нити традиции, но из этого не следует, что этот кризис преимущественно религиозный или имеет религиозное происхождение. Он даже не обязательно подразумевает кризис традиционной веры, хотя он поставил под угрозу авторитет церквей, поскольку они, помимо всего прочего, являются и общественными институтами.
Второе непонимание, я думаю, более очевидно и более существенно. Понятие свободы (а это в первую очередь борьба между свободным миром и тоталитаризмом) несомненно не религиозного происхождения. Чтобы обосновать некоторую интерпретацию борьбы за свободу как религиозной в своей основе, недостаточно показать, что свобода совместима с нашей нынешней «религиозной системой»; необходимо показать, что система, основанная на свободе, религиозна. А это действительно трудно сделать, несмотря на лютеровскую «свободу христианского человека». Свобода, которую христианство принесло в мир, было свободой от политики, свободой быть и оставаться за пределами светского общества вообще – нечто неслыханное в античном мире. Раб-христианин, поскольку он был христианином, оставался свободным человеческим существом, только если избегал участия в светских делах. (Это также причина того, почему христианские церкви, быстро приняв доктрину равенства всех людей перед Богом, могли сохранять такое безразличие в отношении вопроса о рабстве.) Поэтому ни христианское равенство, ни христианская свобода сами по себе не могли привести к концепции «власти народа, посредством народа и для народа». Христианство было заинтересовано в светской власти только для защиты своей свободы, заботясь о том, чтобы власть предержащие допускали, среди прочих свобод, свободу от политики. Свободный мир, однако, под свободой имеет в виду не «отдавайте кесарю кесарево, а Богу Богово», но право всех управлять теми делами, которые когда-то были кесаревыми. Тот факт, что мы в нашей общественной жизни заботимся о свободе больше, чем о чем-либо другом, доказывает, что мы не живем публично в религиозном мире[269].
То, что коммунистические режимы уничтожают религиозные институты и преследуют религиозные убеждения вместе с огромным множеством других общественных и духовных организаций с самым различным отношением к религии, – это лишь другая сторона того же вопроса. В стране, где даже шахматные клубы однажды оказались ликвидированы и восстановлены на большевизированной основе, потому что «играть в шахматы ради шахмат» было вызовом официальной идеологии, преследование религии нельзя убедительно приписать специфически религиозным мотивам. Имеющиеся у нас свидетельства о преследованиях в тоталитарных странах не подкрепляют часто слышимое нами утверждение о том, что религия как никакая другая свободная духовная деятельность считается главным вызовом руководящей идеологии. Троцкист в 1930-е гг. или титоист в конце 1940-х, несомненно, подвергался большей опасности, чем священник или церковный служитель. Если верующие люди в целом преследовались чаще, чем неверующие, то это просто потому, что их труднее «убедить».
Коммунизм на самом деле тщательно избегает того, чтобы его принимали за религию. Когда католическая церковь недавно решила отлучить коммунистов из-за явной несовместимости коммунизма и христианской доктрины, никакого соответствующего шага не последовало со стороны коммунистов. Конечно, с точки зрения христианина, это религиозная борьба, как для философа это борьба за философию. Однако для коммунизма она ничем подобным не является. Это борьба против мира, в котором все эти вещи, свободная религия, свободная философия, свободное искусство и т. д. вообще возможны.
III
Подход социальных наук, отождествление идеологии и религии как функционально эквивалентных, занимает намного более видное место в рамках нынешней дискуссии. Он основывается на фундаментальном исходном допущении социальных наук, что они должны заниматься не сущностью исторического или политического явления, такого как религия, или идеология, или свобода, или тоталитаризм, а только той функцией, которую оно выполняет в обществе. Обществоведов не беспокоит тот факт, что обе стороны в борьбе, свободный мир и тоталитарные правители, отказывались называть свою борьбу религиозной, и они верят в то, что могут установить «объективно», то есть не обращая внимания на то, что может говорить та или иная сторона, является ли коммунизм новой религией или защищает ли свободный мир свою религиозную систему. В любой предшествующий период этот отказ поверить на слово любой из сторон, словно все, что говорят сами источники, может лишь вводить в заблуждение, показался бы по меньшей мере совершенно ненаучным.
Отцом методов социальных наук является Маркс. Он был первым, кто систематически (а не просто с естественным пониманием, что речь может в той же степени скрывать истину, что и раскрывать ее) посмотрел на историю, как она раскрывается в высказываниях великих государственных деятелей или интеллектуальных и духовных проявлениях эпохи. Он отказался принимать их за чистую монету, разоблачая их как «идеологические» фасады, за которыми скрываются подлинные исторические силы. Позднее он назовет это «идеологической надстройкой», но начал он с решения принимать всерьез не «существующих только на словах», а лишь «действительно деятельных людей», чьи мысли являются «идеологическими отражениями и отзвуками этого жизненного процесса»[270]. Поэтому он был первым из всех материалистов, кто интерпретировал религию не как простое суеверие или одухотворение материального опыта людей, а как общественное явление, в котором над человеком «господствует продукт его собственной головы, так при капиталистическом производстве над ним господствует продукт его собственных рук»[271]. Религия для него стала одной из возможных идеологий.
Конечно, современные социальные науки переросли марксизм; они больше не разделяют Марксово предубеждение в пользу собственной идеологии. На самом деле, после выхода «Идеологии и утопии» Карла Мангейма, они научились возражать и говорить марксистам, что марксизм тоже является идеологией. Однако тем самым они утратили даже ту степень понимания содержательных различий, которая для Маркса и Энгельса все еще была очевидной. Энгельс по-прежнему мог протестовать против тех, кто в его время называл атеизм религией, заявляя, что в этом не больше смысла, чем называть химию алхимией без философского камня[272]. Только в наше время коммунизм могут называть религией, даже не задумываясь о его историческом контексте и даже не задаваясь вопросом о том, что такое на самом деле религия и является ли она чем-нибудь вообще, когда это религия без Бога.
Более того, хотя немарксистские наследники марксизма осознали идеологический характер марксизма
