мы. — Ее рука, холодная и с острыми пальцами, прижалась к сердцу Прии. — Человеческая вера — это дверь, в которую мы можем войти, — сказала Мани Ара. — Они последовали за нами. Эти существа огня и пророчества. Через своих смертных, которые молили их о знаниях и видениях, они снова убили нас.
— А потом вы снова принесли жертву, — прошептала Прия.
— Плоть ужасна, — сказала Мани Ара. — Человечество еще хуже.
Ваши грезы, ваши эмоции... Я жажду мира.
Но я видела, как умирают мои сородичи, и подумала: все, что угодно, лишь бы жить.
Прия посмотрела в сторону от пылающей тьмы, на воды под ними и на космос над ними; на воды, где утонули ее сородичи, а якша появились на свет с их лицами.
— Сангам, — пробормотала Прия. — Это... это твоя дверь, не так ли? Сделанная с верой стольких старейшин храма и детей храма. — Теперь, когда она это сказала, она знала.
— Ты использовала моих сородичей, тех храмовых умерших, чтобы вернуть себя, не так ли?
— Да, — сказала Мани Ара. Просто и ужасно.
Да. Словно слова вырвались из уст самой Прии. Она видела воспоминания так, словно они были ее собственными: они выползали из сладости пустоты в смертный мир. Вера человека, открытая дверь.
Ее род, ее дети, смена света и звезд на зелень и землю.
Дети храма, умершие по вере, их жертвы, держащие открытой дверь сангама, постоянный поток магии.
А потом огонь, огонь и смерть.
Прия закрыла глаза.
— Я помню, — сказала она, — каково это — спать.
Бесконечно, под землей.
Ты жаждешь жить, но теперь, когда твои сородичи мертвы, ты так же жаждешь смерти. Мир. Ты не можешь лгать мне, Мани Ара. Я — твое сердце.
Она повернулась, и Мани Ара повернулась — они вместе смотрели на воду.
— Ты никогда не должна была быть здесь, — сказала Прия.
— Не так долго. Твои дары призваны ненадолго коснуться этого мира, донести их до смертных через огонь или воду, через сны или молчание. Но не переделывать его. — Она ощутила вкус неправильности, словно гниль. — Оставаясь, ты не спасешь себя и не вернешь своих сородичей. Оно уничтожило тебя и уничтожает нас.
— Отпусти, якша. Мы можем умереть вместе. Одно сердце, одна жизнь. Мы можем закрыть проход. Эти реки унесут то, что от нас осталось, в великое море за океаном.
— Мне кажется, — сказала Мани Ара, — что ты говоришь по человеческой слабости. — Ее хватка была крепкой и резкой, а взгляд — острым. — Я сделала все для своих сородичей, саженец, и я буду жить для них — если мне придется идти по миру в одиночку, я сделаю это.
Ужас, внезапно охвативший Прия, пробежал по позвоночнику.
Она потерпела неудачу.
— Я хотела славный мир, саженец, — сказал Мани Ара. — Пропитанный зеленью и плотью. Мы бы создали его вместе. А теперь я буду жить одна. — Ее рот, усыпанный звездами и шипами, прижался к рту Прии, и тогда...
А потом...
МАЛИНИ
Огонь становился все ближе. Порыв обжигающего ветра коснулся ее руки, когда она потянулась к воде и ничего не ухватила.
Она опустилась на колени у кромки воды. Ее била дрожь. От абсолютной жары и холода воды до колен ее трясло.
Руки казались слишком легкими, пустыми.
Синий цвет был сверкающим, ярким. Когда она опустила Прию в воду, то увидела, как та исчезает. Покрасневшая кожа, закрытые глаза. Тень ее волос, рассыпавшихся по лицу. Тень ее тела.
Теперь не было ничего. Прия погрузилась глубоко, глубоко.
Неужели Малини обрекла их всех? Поднимется ли Прия из воды с незнакомцем за плечами? Малини говорила себе, что отправила Прию сюда, чтобы предотвратить это. Какая ложь. Возможно, именно она стала орудием успешного выхода якши в мир.
Она не могла найти в себе силы, чтобы заботиться об этом, как не должна была. Паника и горе металлом ложились ей на язык, между зубами. Она чувствовала запах огня, палящий запах жира, кожи и волос.
Если Прия поднимется из воды, свет озарит ее кожу, лицо будет деревянным и странным — если она улыбнется чужой улыбкой и посмотрит на Малини, холодная и бесчувственная, слишком нечеловеческая, чтобы любить так, как любили друг друга Прия и Малини, — то я сожгу себя и сожгу ее.
Я сожгу себя и сожгу ее вместе с собой, сказала себе Малини.
В голову Малини пришел еще один вариант, хуже всех остальных: Прия вообще не вернется.
Она моргнула, ее собственное дыхание стало слишком резким для ее ушей. Моргнула еще раз и поняла, почему зрение исчезает.
Свет в воде тускнел. Становилось темно.
Свет воды погас.
Наступила абсолютная темнота.
Она не могла ни смеяться, ни плакать. Только закрыть глаза. Только чувствовать, как что-то — зелень в крови, в ребрах, в сердце — колеблется, словно пламя свечи, и умирает.
Ее собственный голос, горький голос, зазвенел в черепе:
Сгори, чтобы хотя бы у тебя остались горькие остатки славы.
Сгори, чтобы все это хотя бы имело какую-то мизерную ценность для мира.
Барабанная дробь била у нее за глазами и в ушах.
Она не должна была сгореть. Она говорила себе это много раз. Она отвоевывала для себя будущее и корону, и все же...
Она привела себя сюда, в это место и эту тьму, и опустила Прию в воду, которая могла убить ее или сделать из нее бога.
А единственный огонь, способный убить бога — уничтожить его здесь, во тьме, в панцире, вдали от хрупких человеческих жизней, что жили за пределами Хираны, — находился в Малини.
В ее черепе жили сны, или кошмары. Не видения безымянных, а карты, которые она прокладывала темной ночью на пути к войне.
Сон старой, озлобленной королевы. Одинокая на своем троне. Прославленная, могущественная и совершенно пустая. Пустое чудовище, ничем не отличающееся от императоров, пришедших до нее.
Еще одна золотая статуя, ее собственное лицо, высеченное и неподвижное, средство для достижения цели. На ее месте короновался младенец.
Мир, где нет ничего, кроме гнили и зелени, где забыто, что значит быть человеком.
Мир, обожженный и покрытый шрамами, где Ахирания станет ничем.
Историческая пыль и пепел.
Она не хотела идти по этому пути. Ни одна из тех историй, что были написаны для нее. И великая императрица, и мертвая Мать Пламени были не ее.
Больше всего на свете она хотела быть той женщиной, которая скрывалась под всеми масками. И эта женщина не верила ни в матерей, ни в империю, ни в безымянного
