бога.
Эта женщина верила — в свою изломанную, разрушенную веру — в человека, который отдал Малини свое сердце, потом украл его и снова вернул ей. Женщина, которой больше нет.
— Я верю в тебя, Прия. — Ее голос был хриплым.
Он звучал тонко в темноте, в абсолютной тишине. Закрыв глаза, она могла притвориться, что Прия ее слышит. — Я верю в твою человечность. Во все, что в тебе разломлено и причиняет боль.
Я верю в то, что ты смертна. У тебя много лиц, Прия. Смертная, ущербная и обладающая силой, бессмертная — все они мои. Если ты позволишь. Они все мои.
Она открыла глаза. Золотой свет, граничащий с огнем, струился, как река, по венам на запястьях. Ее руки. Под ее коленями росли цветы.
Вокруг нее мелькали тени. В мерцании и огромном пламени она видела, как формируются фигуры. Она узнала их даже без цвета и текстуры плоти и ткани.
Элори. Нарина.
Адитья.
Она поняла, что ее лицо мокро от слез.
Жертвенность была ужасна.
Чудовищно, когда оно заложено в тебе, навязано. Но это может быть и актом любви. Оно могло уничтожить одну часть тебя и освободить оставшуюся. Для жертвы, жрицы, богомольца, одиноко стоящего на коленях на земле у глубоких вод...
Это не обязательно должна быть смерть, даже если это так.
— Прия, — прошептала она. — Найди дорогу ко мне.
Затем она встала и шагнула в воду. Огонь был у нее за спиной. Он светился на стенах пещеры.
Вода была ядовитой. Она помнила об этом. Воды были испытанием, и не для нее. Войти в них было бы равносильно добровольной смерти.
Но в ней была и зелень, и нежные мечты Прии, и Малини не могла ее отпустить. Не могла, не протянув руку, в последний раз.
Что такое еще немного яда, принятого по доброй воле? Малини без страха скользнула в воду. Огонь следовал за ней, как вода заглатывает и сжимает в своей ладони ее жизнь. Золото в ее коже было огнем из другого мира, и вода не могла его уничтожить.
БХУМИКА
Она лежала, задыхаясь, на земле. Воды захлестывали ее. Она не могла дышать сквозь них. Призраки затягивали ее. Дживан держал ее крепко, его рука лежала поверх ее руки. Над ней склонилась Халида, зовя ее по имени. Плакала.
Она увидела своих призраков и вдруг узнала их.
Все они были ее братьями и сестрами по храму. Все дети, как и она, служившие на Хиране и прошедшие через воды, утонувшие или сгоревшие. Она знала их имена, их мечты. Она оплакивала их.
Они были знаниями из бессмертных вод. Они были обрывками самих себя — лицо, голос, память, — которые воды сохранили надолго после их смерти.
Они были мертвыми, получившими короткую жизнь.
Теперь она знала. Воды, оставшиеся в ней, возвращались в сангам, и все, что она оставила в сангаме, — ее собственный голос, память и дух — в свою очередь вливались в нее.
Она с ужасом посмотрела на призрака, стоявшего на коленях ближе всех к ней. Его чаша была пуста. Его вуаль исчезла. Он улыбался.
— Ашок, — сказала она, голос дрогнул.
— Я же говорил, что ты будешь скорбеть, — сказал он.
Он исчез. Она протянула к нему руку, пытаясь схватить его. Пытаясь удержать его.
Она последовала за ним в сангам. Оставив свою плоть.
Она упала.
Он был прав. Она скорбела. Его больше не было.
Она стояла на коленях в воде, усыпанной звездами.
Три реки Сангама бурлили, разгоняя бурю и ломая свои берега.
Она видела тень Ганама, далекий свет. А перед ней стояла Прия.
Теперь она знала свою сестру. Знала весь ужас и любовь, которые Прия вызывала в ней, просто будучи смелой, яркой, ужасной собой. Это пронзило ее.
Прия была не просто тенью. Она стояла среди вздымающихся бурных волн, не тронутая ими. Ее тело было неподвижно. Ее тело воевало с самим собой. Цветы и плоть — коричневые глаза и ноготки радужки. Она была якшей и не была ею.
Она была больше, чем любая якша, которую Бхумика видела раньше, и еще она была Прией, всегда Прией.
— Прия, — позвала она, и сангам завибрировал, закрутился. — Прия, пожалуйста, ты меня слышишь? Идиотка, дура, что ты наделала? — Она проползла по воде и протянула руку.
Прия встретила ее взгляд. Золотые цветы. Коричневые глаза.
— Бхумика? — прошептала она. — Ты помнишь? Ты помнишь меня?
Бхумика могла бы прослезиться.
— Даже когда я не знала тебя, я никогда не забывала тебя, — сказала она, ее голос дрожал. — Прия. Где бы ты ни была, возвращайся домой.
Медленно, дрожа, словно не зная, как работает ее плоть, Прия протянула руку.
На мгновение они соприкоснулись через сангам. Две сестры. И Бхумика вспомнила себя, полностью вспомнила себя. Она видела Прию сквозь воду и помнила ее сердитым ребенком, Прию — угрюмым взрослым, Прия улыбалась ей, когда она ушла на войну с императрицей, в тот последний раз, когда Бхумика видела и знала ее.
Вода становилась все более бурной. Сангам превращался в бескрайнее море, и Прия была в самом его сердце. Прия была привязана к якше, и Прия поглощали целиком.
— Я должна уничтожить воды, — сказала Прия. — Бхумика. Я должна превратить их в ничто. Иначе Мани Ара — или я, или мы — никогда не исчезнет. Мир будет искажен магией, которой здесь быть не должно. Мне так жаль.
Я должна сразиться с ней.
Я должна победить. — Цветы превратились в звездный свет на ее лице. И снова неумолимо превратились в плоть.
— Прия, — позвала она. — Прия, не надо. Прия, Прия...
Сестра улыбнулась. Сестра пробормотала слово.
Прощай.
Вернулась в свое тело. Она кашляла и кашляла, легкие болели. Обрела голос. — Я в порядке, — сказала она. — Не волнуйтесь. Я помню. Дживан, я помню. — Она была сама собой. И она действительно горевала тогда, когда воспоминания нахлынули на нее, когда она поняла, какую цену заплатила. Ее семья.
Она протянула руки. — Падма, — сказала она. — Пожалуйста.
Рукх подошел к ней. Падма в его объятиях. Ее дочь плотнее прижалась к Рукху, и Бхумика заплакала, радуясь и горюя, оттого, что ее дочь жива, и оттого, что ее дочь не знает ее.
Но знание не имело значения. Любви и облегчения, которые испытывала Бхумика, было достаточно.
Земля Хираны дрожала, камень тривени трескался.
— Хирана падет, — сказала Бхумика. Она чувствовала, как магия исчезает в камне вокруг нее. Каким-то образом битва Прии в сангаме ослабила его. — Нам нужно идти.
— Если мы спустимся
