Они в молчании отпили из широких чаш.
– Что пишут с благословенного острова? – спросила Юния. – Мой муж не прислал мне ни одного письма со времени нашего последнего свидания.
– Тиберий медлит с решением по поводу затеянного процесса по делу Альбуциллы, – с досадой заметил Макрон. – Сенаторы недовольны, что старый Аррунций в тюрьме. Они ропщут, что именно я возвел на него это обвинение, потому что летом у нас вышел спор из-за денег и результат его обернулся не в мою пользу.
– Это действительно так? – с усмешкой поинтересовалась Юния и испытующе посмотрела на префекта претория.
Не моргнув и глазом, он утвердительно кивнул:
– Я никогда не забываю обиды.
– Это одна из тех черт, что привлекли меня в тебе. Месть слаще меда, – сказала Клавдилла. – Завтра мы с отцом собираемся на могилу моей мачехи принести жертвы, обычные во время Фералий. Я так ненавидела Кальпурнию, что теперь с радостью украшу ее усыпальницу цветами.
– Помню ее печаль на твоей свадьбе, она, забытая, утирая слезы, пряталась за колонной и наблюдала за приездом жениха. О Юнона! Как ты была прекрасна в тот день! Я думал, что не смогу пережить его!
– Кстати, мой отец уже назначил день своей свадьбы. Мартовские календы. Тебе известно, что он берет в супруги Эмилию, дочь Павла Эмилия от второго брака?
– Конечно. Помнится, еще брат Виниция страдал по ней и даже уехал из Рима после ее помолвки с Силаном.
– Жаль его! – Юния равнодушно пожала плечами. – Он в наивности не замечал, что его невеста тщеславна и высокомерна.
Макрон рассмеялся. Более в ту ночь они не разговаривали о серьезном, а только занимались любовью и пили сладкое вино.
LII
На февральские иды подруги собрались на совет в доме Агриппиниллы. Инициатором была Друзилла и требовала сохранить это собрание в тайне от Клавдиллы. Предлогом послужил ежегодный праздник Весты, приходившийся на этот день, поэтому перед началом важного совета на очаге дома Домициев была принесена в жертву богине самая простая пища. И лишь затем в триклинии женщины приступили к трапезе, состоящей из изысканных и лакомых блюд. Ложе хозяина заняла тщеславная Агриппинилла, остальные, одетые в белоснежные столы, расположились вокруг.
После первого возлияния во славу богини слово взяла Друзилла. Она была воинственно настроена в этот день. Злым взглядом она обвела присутствующих матрон и проговорила:
– Кое-кто из нас, конечно, сильно расстроится после моих слов, но я не собираюсь щадить ничьих чувств.
После этого она внимательно глянула на Ливиллу. Та сидела с потухшим взором, не поднимая покрасневших глаз, и с отсутствующим видом царапала ноготком узорную скатерть.
– Говори же, Друзилла, не тяни! – нетерпеливо сказала Энния. – Мы и так знаем, зачем ты собрала нас здесь. Если кому-то не по нраву тема нашей беседы, пусть уйдет.
Она тоже гневно взглянула на Ливиллу, и та под ее взглядом еще более втянула голову в плечи, тонкая рука ее задрожала. Но она не встала и не ушла.
– Я хочу повести речь о нашей так называемой близкой подруге. – И опять черная молния из глаз Друзиллы сверкнула над головой Ливиллы. – Ее поведение подлежит самому страшному осуждению. Я имею все основания подозревать, что она не верна супружескому долгу. И первым доказательством служит письмо Фабия Персика, которое она мне показала в Капуе. Ливилла тоже видела его. Это откровенное признание в любви. И неожиданное самоубийство Павла свидетельствует также в пользу этого.
Агриппинилла хитро сощурила глаза, прекрасно зная, что Друзилла сама была любовницей Персика и что сейчас в ней говорит лишь оскорбленная гордость. Если все так, то, значит, Фабий бросил ее ради Юнии, но она усомнилась, что они были близки. Зачем тогда резать вены в теплой ванне?
Но она промолчала, разглядывая лица подруг. Энния принимала эти натянутые доказательства и искренне им верила, а Ливилла по-прежнему не поднимала головы и заметно нервничала.
– Если ты закончила, Друзилла, то позволь высказаться и мне, – вставила Невия, едва Друзилла замолкла, чтобы перевести дыхание. – Хотя Агриппинилла и уверяет меня, что мои подозрения необоснованны, но мы с ней сами видели, как Клавдилла любезничала в Саллюстиевых садах с Тиберием Гемеллом. И то, что более двух недель она не выходила из своих покоев в палатинском дворце, где, замечу, также проживает и внук цезаря, говорит лишь о том, что она предавалась с ним разврату. Я уверена, что она околдовала и моего супруга, который после возвращения из Капуи забыл дорогу на мое ложе. Макрон всячески уверял, что они с Юнией не виделись и только срочные дела удерживали его в Капуе, но я не поверила. Они – любовники!
Ливилла громко всхлипнула при этих словах и расплакалась, роняя крупные слезы на белоснежную столу. Все неодобрительно посмотрели в ее сторону.
– Наша сестра рыдает, потому что привязалась к этой лживой распутной девке. Дурман ее красоты и обходительности долго кружил и нам головы. И я, и Энния Невия, испытывавшие к ней поначалу неприязнь, после полюбили ее как подругу и не разлучались все лето. Мы пригрели змею на своей груди! – истерически вскрикнула Друзилла. – А она тем временем плела интриги, чтобы завоевать сердца наших мужей и возлюбленных. Фабий Персик, Макрон, Домиций Агенобарб, Тиберий Гемелл и, наконец, наш брат – все они жертвы ее прелестей! Агриппинилла пострадала сильней нас всех, из-за неверности Агенобарба ее беременность закончилась выкидышем.
Энния не удержалась, чтоб не подлить яду в страстную речь Друзиллы:
– В Риме у каждого плебея на устах молитва о Юнии. Она одурманила весь римский народ. На каждом углу, в каждой лавке и на весь форум звучат восхищенные слова о красоте, грации и щедрости Юнии Клавдиллы, жены наследника императора. «Божественная» – так прозвали ее квириты.
И женщина, не сдержавшись, в сердцах сплюнула на мраморный пол. Агриппинилла поморщилась, видя столь дурные манеры. Плечи Ливиллы поползли выше, она вся дрожала, перепуганная. Это заметила Друзилла.
– Что ты трясешься, сестра?! – закричала она. – Правды не надо бояться. Лишь одна ты не пострадала, твой гусь Виниций остался верен тебе, она не отравила его безумием любви. Мы должны принять срочные меры и избавиться от этой Мегеры. До того, как Фабий попал в ее тенета и потерял разум, он успел разглядеть ее истинное лицо и назвать подлинным именем. Распутную дочь Августа в свое время сослали на далекий остров, где она, всеми забытая, окончила в тоске свои дни. И я клянусь Юноной, что всеми силами добьюсь той же участи для Клавдиллы.
– И я клянусь Юноной, – сказала Энния. Ее миловидное личико исказилось от ярости. – Пусть все принесут эту клятву.
