воды внизу. Ни ёкаев, ни страшных посланцев за жертвой Шаэ Рю поблизости не было. Аяшике ощутил приступ тошноты: дойди они сюда в первый раз – и жертвой божеству могли стать Шогу… а сейчас нет никого, кого можно было ему предложить. При этой мысли Аяшике вздрогнул, открыл было рот для вопроса, посмотрел на Хицу – и застыл.
Хицу стоял, преградив ему дорогу. Им завладел онрё, но пока не полностью, лишь слегка исказив черты. Губы Хицу кривились, пожелтевшие глаза сверкали, как у хищника, готового к броску, и Аяшике понял, что все это время не Шаэ Рю следовало бояться.
– Я хотел найти Манехиро, чтобы отомстить ему за смерть всего, что мне было дорого, – продолжал Хицу. – Но нашел не Манехиро, а Аяшике. Тогда я понял, что пока ты не вспомнишь, пока не станешь Манехиро снова, убивать тебя бессмысленно. Ты был не тем человеком… Но теперь ты вспомнил. Теперь ты… Манехиро.
Аяшике не чувствовал ничего: ни потрясения, ни горечи, ни злости. Он видел Хицу перед собой – и в то же время не видел ничего; он пытался представить себе, что последует дальше – и мысль угасала в пустоте. Наконец он ощутил, как растягиваются губы, как рвется из груди смех, и позволил себе с наслаждением расхохотаться.
– Ты так ничего и не понял, – прохрипел он, успокоившись. – Все, что сделал Шаэ Рю – это забрал мою память. Мой разум остался прежним, я просто забыл о том, что приносило мне печаль и боль. Аяшике всегда был Манехиро – таким, какого никто никогда не видел…
– Аяшике – трус и лжец!
– Лишь потому, что вдали от господ полюбил жизнь такой, какая она есть! Манехиро было противно все, что с ним происходило, а также люди, которым приходилось служить. Избавившись от этого, он научился любви. Не той, о какой вы, благородные самураи, говорите, – настоящей! Я, в отличие от вас, узнал цену жизни – причем не только своей. И потому умолял тебя лишний раз не рубить головы, я спас Биру, а не ты, я…
– Значит, Манехиро заслуживал позора и забвения.
– Да! – улыбнулся Аяшике. – И ты мог убить меня в первый же день, когда нашел в Оцу. Но теперь неважно, когда это произойдет. Это все равно не поможет, Хицу. Убей меня, и тебе придется пачкать руки в крови снова и снова… Что ты будешь делать с Нагарой, который занял место твоего деда? Или с его вассалами? Или с Маттей?..
– Значит, расправлюсь и с ними! Я больше ни перед чем не остановлюсь!
Хицу не говорил – он рычал сквозь удлинившиеся зубы, а почерневшие вены прошили его лицо, как трещины сухую землю. Но Аяшике не испытывал страха – лишь болезненную жалость при виде того, как прекрасным юношей овладевает свирепый демон.
– Даже если ты вырежешь всех на Острове, это не принесет тебе покоя. То, что с тобой сделали, – ужасно, но это не конец. Ты – Хицу, мечтавший о мире. Ты солнце для своих людей, божество во плоти. Не дай онрё победить тебя…
– Сражайся со мной, трус.
Сияющая катана Райко выскользнула из ножен. Хицу застыл в боевой стойке… Внезапно из-за тяжелых облаков показалось солнце. Луч упал на лицо Хицу, отчего в глазах блеснули крупные слезы.
– До Шаэ Рю всего ничего, – упрямо сказал Аяшике, доверившись этим слезам. – Пойдем. Мы попросим исцелить Игураси… Разве не за этим мы сюда пришли?
Хицу не шелохнулся, но слеза покатилась по щеке. Боль, словно его ударили по груди молотом, разлилась по телу Аяшике, но он снова сказал, превозмогая просыпающуюся злобу:
– Тогда пусть исцелит тебя, раз на Игураси тебе плевать!
– Сражайся со мной.
– Она шла за тобой! Она, все они, только за тобой, ничтожный ты кусок дерьма!
– Сражайся.
Четыре пальца сомкнулись на рукояти катаны, но Аяшике не спешил обнажать клинок. Скольких чудовищ, людей и ёкаев он повидал на своем пути, а самое страшное из них – извращенное совершенство – стояло перед ним. Он закрыл глаза и замер. Внутренним взором он ясно видел, как сходятся в первой и последней схватке Дракон и Вепрь, поправ все законы предков и богов. Через десять взмахов онрё получает то, чего жаждал: сияющая катана сначала пронзает Манехиро грудь, а затем сносит голову. Иного исхода быть не может, и не потому, что онрё сильнее: никакая угроза не заставит Манехиро погубить еще одного Дракона. Впрочем, даже не будь Хицу Драконом, Манехиро бы не посмел… Онрё пинает голову заклятого врага, издает чудовищный рев, сотрясающий Изнанку, торжествует, не боясь рассердить Шаэ Рю, и становится могущественнее, чем когда-либо, а Хицу растворяется в нем навсегда…
Но есть и другой мир – тот, в котором онрё не получает желаемого и издыхает, а Хицу избавляется от боли и становится тем, кем всегда хотело стать его «светлое» лицо. Хицу, выращенный Собой, а не Кадзуро, Хицу, мечтавший, чтобы его земля больше не орошалась кровью. И чтобы шагнуть сейчас в этот мир, нужно не так уж много…
Аяшике открыл глаза. Клинок выскользнул наконец из ножен – но не катана, а танто, его короткий меч.
– Я не отдам тебе свою жизнь, курова, – прошептал он, глядя прямо в безобразное лицо онрё, и поднял танто.
Когда онрё бросился к Аяшике, было уже поздно. Клинок разорвал воздух, вонзился в живот, двинулся в сторону, без усилия вспарывая плоть.
Аяшике почувствовал, как падает на колени, – но и только. Боль была столь сильной, что тело решило не ощущать ее вовсе. Онрё взвыл, словно это его проткнули мечом. Но вскоре вопли уступили место мягкой тишине, исчез уродливый образ. Аяшике завалился на бок и уставился в бесконечное небо. Мысли разбегались – так, хватаясь за обрывки, человек проваливается в сон. В самое последнее мгновение лицо Хицу – настоящее, юное и прекрасное – заслонило солнце. Аяшике уже не знал, видит ли его наяву, или милосердные боги напоследок напоминают, что, несмотря на все ошибки и горести, хотя бы три несчастные души он сумел спасти.
Манехиро хотел смерти, как не хотел ни одну женщину, а смерть хотела Аяшике. Но теперь он и смерть встретились так, чтобы эта встреча не была напрасной.
Последняя заметка Гонзы Стракатого:
«Я был неправ – во многом, почти во всем; ад перевернулся, явив мне истину – нет никакого ада, кроме того, что создаем мы сами. Ни здесь, ни за океаном нет ничего сильнее любви. Даже если прийти к ней –
