значит испытать всю боль, какую может вынести человек, – нужно упрямо идти.
Я должен вырваться из этого круга, чтобы проверить догадку о том, что никаких кругов нет.
Я выбрал идти…»
Эпилог
Мир состоял из мутных пятен: одни были темнее, другие – светлее; порой они двигались, но суть оставалась той же. Звуки казались глухими, словно в уши затекла вода, однако – очень редко – удавалось расслышать голоса и даже разобрать слова. Лишь благодаря этим мгновениям Игураси знала, что ее дух по-прежнему заточен в теле: иных ощущений не было вовсе.
Она давно смирилась с тем, что в ее существовании не осталось ничего, кроме этих сменяющих друг друга пятен и бормотания, но смирение далось ей непросто. Поначалу она билась внутри самой себя, кричала что было сил, молила Гаркана, Ревуна Хоэмару, всех богов о том, чтобы ее выпустили из плена, – но, устав, позволила себе провалиться в вечное ничто. Если бы Игураси могла умереть, она давно умерла бы, однако смерть не спешила забирать ее. Все, что оставалось, – дожидаться, пока появится одно из пятен, самое большое, говорившее с ней знакомым низким голосом, и жить этими краткими встречами.
Но внезапно все изменилось.
Игураси не сразу поняла, что это не сон: привычные пятна сменились ярким синим светом, который ударил по глазам, а затем наступила тьма. Игураси не успела испугаться: в этой темноте появилась вдруг… тяжесть. И боль. Настоящая боль, боль тела, а не души. Игураси ощутила, как с вдохом расширяется грудь, впуская обжигающий воздух, как открывается рот, как сотрясаются слабые руки – и услышала собственный хриплый смех.
– Тихо-тихо, – сказал голос – она услышала его четко и даже узнала. Проснулись ощущения, знакомые, но вместе с тем непривычные; она приветствовала восторгом все, даже ломоту в костях и в мышцах, и думала, что еще немного – и точно умрет от избытка чувств.
Но теперь Игураси не хотелось умирать.
Жизнь возвращалась долго. Темнота спала, вернулось зрение – мутное, как после глубокого сна. Игураси поняла, что лицо ей закрывали чужие ладони. Но вот человек убрал их и стал давать указания, а она – послушно выполнять: подними руку, согни ногу, пошевели пальцами… Лицо человека было скрыто тряпичной маской, но Игураси узнала его по голосу. Первым ее словом стало:
– Дзие…
Дзие отвлекся от своего дела – он тыкал в ногу Игураси пальцем и просил кивать, если она чувствует прикосновение, – и посмотрел ей в глаза.
– Прости меня, Игу, – прошептал Дзие. – Прости, что так долго шел. Я убежал из Гифухары, чтобы больше никогда не служить убийцам. Но я не знал, как сильно во мне нуждалась ты.
– О да, – подтвердило одно из хорошо знакомых пятен. Только сейчас Игураси рассмотрела, что этим пятном была юная кицунэ Кохэко. – Даже мы не знали, где тебя искать! Даже тэнгу!
– Как ты сумел так спрятаться?
Дзие приподнял край маски, и Игураси охнула: его щека была покрыта уродливыми шрамами от ожога, от губ ничего не осталось. Она была рада, что Дзие не показал лицо целиком, – для ее неокрепшего разума это было бы слишком.
– Я изуродовал себя, чтобы скрыться от даймё, и отправился исцелять людей на самые дальние острова. Думал, что вернусь через несколько лет и буду лишь ходить по деревням, помогая больным. Но Цукуми нашла меня и рассказала, что я тебе нужен. Я не смог отказать.
– Спасибо…
Ближе к ночи Игураси вернула тело полностью. Она все еще была слаба, но уже могла сделать несколько шагов, почти не опираясь на руку Кохэко, и говорила не задыхаясь. Дзие настоял, чтобы Игураси снова легла в постель, – уговаривать пришлось долго.
– Вы не понимаете! Будь вы на моем месте, вы бы поняли!
Как заснуть, когда она только-только восстала из мертвых? Она ведь еще не знает, что случилось после того, как Тонбо Эгири сбросил ее со скалы! А вдруг все это видение, и вскоре она снова окажется в мире мутных пятен, без голоса и тела, без надежды? Но Дзие удалось заставить ее – правда, обманом: он дал ей напиться воды из чаши, и Игураси поняла свою ошибку, лишь когда тело само опустилось в постель, глаза закрылись, и она погрузилась в глубокий сон.
Наутро Дзие рядом уже не было, но осталась Кохэко. Кицунэ по-прежнему не дала ей ни одного ответа. Лишь шипела, чтобы Игураси говорила тише: ее выздоровление должно было остаться в тайне.
Вечером кицунэ принесла ей кимоно и наказала Игураси переодеться и ждать ночи. Кохэко, обычно веселая, выглядела обеспокоенной. Игураси тоже охватила тревога. Она вспомнила ту ночь, когда отдала себя в руки собственной смерти, поверив, что сможет остановить бойню, что Хицу согласится на условия Эгири. О, как глупо было думать, что какая-то девчонка остановит кровопролитие, что кому-то до нее есть дело! Но тогда Игураси казалось, что это единственный способ спасти от гибели Хицу, Биру, а с ними и Гираду и Укири, готовые разбиться друг о друга, лишь бы не уступать врагу… Эгири исполнил свою угрозу сразу же, как началась битва и Хицу не повелся на его уловку. Эгири, клявшийся, что пальцем Игураси не тронет, сбросил ее со скалы, как мусор. Его лицо – последнее, что она видела перед забвением, – преследовало ее в бредовых снах весь этот год.
– Куда ты меня ведешь? – спросила Игураси.
– К твоей свободе, – ответила Кохэко.
Всю дорогу Игураси едва держалась на ногах от страха: они, вовсе не таясь, просто ушли. Никто из монахов, спешивших на полуночную молитву, не обратил внимания на беглянок, одна из которых укрывала другую тремя лисьими хвостами, – так Игураси познакомилась с чарами кицунэ.
Кохэко и Игураси долго шли по лесной тропе, удаляясь от Храма. Запахи, недоступные Игураси совсем недавно, кружили голову: казалось, нет в мире ничего упоительнее аромата хвои и соли. Каждый шаг по твердой земле был блаженством, каждая тускнеющая звезда в небе светила, казалось, ей одной… Они вышли на морской берег, изрезанный скалами и мысами, так похожий на другой, в стране, которой больше не существовало, – берег, где Игураси встретилась с тем, кто подарил ей эту последнюю жизнь. Но кроме них здесь никого не было.
– Мы ждем кого-то? – спросила Игураси.
– Да. Его.
Она проследила за рукой, похожей на лапку, и с замиранием сердца рассмотрела одинокую лодку. Она была еще слишком далеко, чтобы узнать гребца, но Игураси задохнулась, метнулась, как испуганный зверек, упала бы, не подхвати Кохэко ее за локоть.
– Только
