а уж эту-то пастушку в невестки она никак не хотела. «Кто его знает, вдруг в ней все еще сидит колдовство», — думала она. И потому хозяйка все круче и резче разговаривала с Малин. А как настала осень и скотину уже не выпускали из хлева, она приставила пастушку к самой трудной и грязной работе, какую только могла придумать. Она думала, что черная работа сделает Малин такой грубой и неуклюжей, что сын не захочет больше и думать о пастушке.
Однако же Малин ходила по усадьбе, погруженная в свои мечты о цветах, и, какую бы работу ни справляла, была все такой же веселой, радостной и вольной. Когда она входила в темный хлев, казалось, от неё исходит еще большее сияние, чем когда она пасла коров в лесу. Она едва замечала неприветливость хозяйки, точь-в-точь как не видела, что взгляд хозяйского сына преследует её всюду, где бы она ни появлялась.
Но всё же Малин тосковала порой о лете и о прохладе зеленого леса.
А как настала весна, хозяйка наняла себе другую пастушку.
— Вот тебе твое жалованье, — сказала она Малин, — Не хочу больше терпеть тебя в доме. Колдовство, поди, ещё сидит в тебе. Ничто тебя не берет — ни работа, ни ругань. Ходишь тут по усадьбе, и вид у тебя такой, будто ты всему миру хозяйка.
Ну и опечалилась же Малин!
— Я старалась справлять свою работу как нельзя лучше, — сказала она.
— Да, работать ты умеешь, — сказала старуха. — Только по тебе ведь никогда не видно, что работа тебе в тягость. Не иначе тут колдовство замешано. Прощай пока.
И Малин вынуждена была уйти.
С тяжелым сердцем отправилась она домой. Трудно будет ей сказать родителям, что ей отказали от места. Они-то думали, что она останется в крестьянской усадьбе по меньшей мере еще два года! И ей казалось позорным то, что пришлось уйти.
Когда же Малин вернулась домой, матушка её была больна и так обрадовалась дочери! Довольна была она и тем, что цветы исчезли из волос Малин, — ведь матушку очень тревожило это непонятное колдовство.
— Теперь я умру спокойно, — говорила она. — Сдается мне, теперь все будет с тобой ладно.
— Нет, матушка, ты не умрешь, — сказала Малин, стараясь как можно лучше обихаживать её.
Позаботилась она и о доме, да и младших сестер и братьев стала приучать к работе. «Так светло и весело в доме, когда тут Малин», — думали они. Да и отец был доволен, что старшая дочь снова с ними. Жаль ему было лишь прекрасных цветочков, которые исчезли из её волос!
Вскоре матушка снова встала на ноги, и тут Малин принялась помогать отцу в садике. Сам-то он не успевал помногу там трудиться из-за весенних полевых работ. Зато Малин работала за двоих. «Просто удивительно, — думал её отец. — Какая у неё легкая рука ко всему, что растет. К чему ни прикоснется, все расцветает!» Вскоре его садик уже пестрел всеми красками, всеми цветами радуги. Садовые и полевые цветы росли там вперемешку, и молва о роскошных, диковинных цветах на бедняцком торпе облетела всю округу.
На торп стали приходить люди и покупать цветы ко всем праздникам и торжествам. Торпаря просили также продавать рассаду. И он думал, что, если так пойдет и дальше, у него в конце концов появятся средства построить теплицу. Об этом он мечтал всю жизнь.
Правда, жене торпаря казалось странным, что Малин не желает сидеть чинно и шить, как другие девочки. Малин бы только копаться в земле. И жене торпаря казалось, что уж больно много растет у них цветов; ни к чему это, лучше бы выращивать побольше овощей. Но, когда она увидела, сколько денег приносят эти цветы, обрадовалась и она!
Хозяйка помещичьей усадьбы также услыхала о том, что на лесном торпе есть прекрасный сад. И вот однажды она поехала туда вместе с сыном — купить немного цветов. Ей так надоели чопорные цветы в господском саду.
Когда они приехали на лесной тори, Малин как раз садовничала. Сбросив с себя грубый передник, она вышла к господам и поклонилась.
Пока торпарь показывал хозяйке цветочные грядки, Сикстен удивленно смотрел на Малин.
— Какие красивые цветы у тебя в волосах! — сказал он.
Испуганно схватившись за голову, Малин быстро убежала в горницу.
— Дай мне какой-нибудь платок, милая матушка! — попросила она.
— Да, это разумно! — похвалила её мать. — В платке ты будешь выглядеть куда опрятней при господах.
Малин обвязала волосы платком, вышла из дому и снова принялась за работу.
Сикстен же между тем все думал о девочке с цветущими волосами. Где он видел её?
И вдруг он вспомнил лесовицу, которая плясала прошлым летом у ручья в глухом лесу. Это наверняка была та самая девочка! Он подошел к Малин, желая потолковать с нею, но она так низко наклонила голову, что он не мог видеть её лица. И что бы он ни говорил, кроме «да» и «нет» ничего добиться от неё он не смог.
Когда господа собирались уже ехать и хозяйка прощалась со своим торпарем, она обронила несколько ласковых слов о том, как удачно все получилось, какие чудесные он выращивает цветы.
— Это все заслуга моей девочки, — сказал осчастливленный торпарь. — У неё такая легкая рука!
Стоит ей сунуть щепку в землю, как тотчас же вырастает цветок. Ну чистое колдовство, да и только!
Малин страшно испугалась, услышав слова отца. <А если госпожа и её сын и вправду подумают, что я умею колдовать», — подумала она. Ведь молодой господин так чудно глядел на неё, да и он видел её цветочки в волосах. Что, если он расскажет об этом матери! Может, они поймут: это она, Малин, плясала тогда у ручья в лесу! Тогда сочтут, что она и есть та самая лесовица, и прогонят её с отцовского торпа.
Садовничая, Малин даже чуточку всплакнула. Но тут, сияя от радости, появился её отец и рассказал, что хозяйка обещала помочь ему раздобыть стекло для теплиц. И тогда Малин утерла слезы и тоже обрадовалась.
Сикстен не мог забыть красивую девочку с цветами в волосах и частенько находил для себя дела на торпе. Но ему редко удавалось заметить даже тень Малин, потому что стоило ей увидеть, как он идет, и она тотчас же пряталась.
Он уговорил матушку взять дочь торпаря на службу в господскую усадьбу. Однако же, когда госпожа предложила это торпарю, он ответил, что без Малин ему не справиться. Ведь все цветы на торпе растут только благодаря ей.
