После этого женщину раздевают.
— Разве это плохо? — спросил я.
— Это волнение порядка, но это нечистое чувство — нечистое в эстетическом смысле. Я не против секса. Он необходим и далеко не всегда безобразен. Но над ним все время надо работать. Чтобы придать ему обаяние, создана миллиардная индустрия, и все миллиарды идут в дело.
Он огляделся и зевнул.
— Я стал плохо спать. Хорошо здесь. Но скоро сюда набьется пьянь, с громкими разговорами, со смехом, и эти чертовы бабы станут махать руками, кривляться, звенеть своими чертовыми браслетами и демонстрировать свой стандартный шарм, который вскоре начнет ощутимо попахивать потом.
— Спокойно, — сказал я. — Да, они живые люди, они потеют, покрываются грязью, ходят в уборную. А вам чего нужно — золотых бабочек, порхающих в розовом тумане?
Он допил, перевернул стакан и стал смотреть, как на краю медленно собралась капля, задрожала и упала.
— Жаль мне ее, — медленно произнес он. — Она такая законченная сука. Может быть, я даже по-своему хорошо к ней отношусь. Когда-нибудь я ей понадоблюсь. Ведь я единственный, кто не старается ее как-то употребить. А меня-то, может, и не окажется под рукой.
Я молча смотрел на него. Потом сказал:
— Здорово вы собой торгуете.
— Знаю. Я слабак — ни характера, ни самолюбия. Поймал на карусели медное колечко и потрясен, что оно, оказывается, не золотое. У таких, как я, бывает один главный момент в жизни, один взлет на трапеции. А дальше только и стараешься не свалиться с тротуара в канаву.
— О чем речь-то? — Я извлек трубку и начал ее набивать.
— Она напугана. Жутко боится.
— Чего?
— Не знаю. Мы теперь почти не разговариваем. Может быть, своего старика. Харлан Поттер — жестокий сукин сын. Снаружи — сплошная викторианская добродетель. Внутри — настоящий гестаповец. Сильвия — потаскуха. Он это знает, возмущен и ничего не может поделать. Но он выжидает, следит, и если Сильвия вляпается в крупный скандал, он ее сломает пополам, а половинки закопает за тысячу миль друг от друга.
— Но вы ее муж.
Он приподнял пустой стакан и стукнул им по краю стола. Стакан разбился с резким звоном. Бармен пристально поглядел на нас, но промолчал.
— Вот так, приятель. Вот так. Я ее муж, это точно. Записано в брачном свидетельстве. Я — это три белые ступеньки, и большая зеленая дверь, и медный молоток, которым надо постучать — один длинный, два коротких, — и тогда горничная пустит вас в стодолларовый бордель.
Я встал и бросил на стол деньги.
— Болтаете слишком много, — сказал я, — черт бы вас побрал. Больше вас ни на что не хватает. Пока.
Я ушел, оставив его за столом. Он был потрясен и бледен — насколько это можно разобрать при освещении в баре. Он что-то сказал мне вслед, но я не остановился.
Через десять минут я уже жалел об этом. Но через десять минут он уже был далеко. В контору он больше не приходил. Совсем, ни разу. Видно, я попал ему в самое больное место.
После этого я не видел его целый месяц. А когда увидел снова, было пять часов утра, едва начинало светать. Настойчивый звонок в дверь выдернул меня из постели. Я протащился по коридору, по гостиной и открыл дверь. Он стоял на пороге, и вид у него был такой, словно он не спал неделю. На нем было легкое пальто с поднятым воротником, он дрожал. На глаза была надвинута темная шляпа.
В руке у него был револьвер.
Глава 5
Револьвер не был направлен на меня, Терри Леннокс просто держал его в руке. Это было иностранное оружие, среднего калибра, наверняка не «кольт» и не «сэвидж». Все это вместе — бледное изможденное лицо, шрамы, поднятый воротник, нахлобученная шляпа, револьвер — было словно взято напрокат из старомодного зубодробительного гангстерского фильма.
— Вы везете меня в Тихуану к самолету в десять пятнадцать, — сказал он. — Паспорт и виза у меня есть, все в порядке, кроме транспорта. По некоторым причинам я не могу сесть ни на поезд, ни в автобус, ни в самолет в Лос-Анджелесе. Пятьсот долларов достаточно за проезд? — Я стоял в дверях и не пускал его.
— Пятьсот плюс эта пушка? — спросил я. Он рассеянно взглянул на револьвер. Потом уронил его в карман.
— Это мера предосторожности, — сообщил он. — Для вас. Не для меня.
— Тогда входите. — Я шагнул в сторону, он вошел и рухнул в кресло.
В гостиной было еще темно, потому что у хозяйки под окном разросся густой кустарник. Я зажег лампу и вытащил сигарету. Прикурил. Поглядел на него. Взъерошил себе волосы, которые и так были взъерошены. Изобразил усталую ухмылку.
— Какого черта не даете поспать в такое прекрасное утро? Десять пятнадцать, говорите? Времени полно. Пошли на кухню, я сварю кофе.
— Вы, ищейка! Я попал в беду. — «Ищейка». Впервые он меня так назвал. Но это шло к тому, как он явился, как был одет, к револьверу и всему прочему.
— Денек будет — пальчики оближешь. Теплый ветерок. Слышно, как на той стороне шепчутся старые добрые эвкалипты. Вспоминают славные времена в Австралии, когда под ними резвились кенгуру, а медвежата коала играли в чехарду. Да, до меня дошло, что у вас неприятности. Поговорим об этом после кофе. Я туго соображаю с утра. Обратимся к мистеру Хиггинсу и мистеру Янгу.
— Слушайте, Марло, сейчас не время для…
— Чего вы испугались, старина? Лучше мистера Хиггинса и мистера Янга на свете нет. Они делают кофе «Хиггинс-Янг». Это дело их жизни, их гордость и услада. Когда-нибудь я добьюсь для них почета и уважения. Пока что они получают от нас только деньги. Разве в этом счастье?
Продолжая болтать, я направился на кухню. Включил горячую воду и снял с полки кофеварку. Отмерил и насыпал кофе в ее верхнюю часть. От воды уже шел пар. Я залил ее в нижнюю колбу хитроумного аппарата и поставил на огонь.
Сверху водрузил кофе и прикрутил крышку, чтобы держалась.
Тут и он пришел. На секунду прислонился к косяку, потом пролез в уголок и шлепнулся на стул. Его все еще трясло. Я достал с полки бутылку бренди «Старик-дедушка» и налил ему порцию в большой стакан. Я понимал, что нужен именно большой. И то ему потребовались обе руки, чтобы поднести его к губам.
Он глотнул, со стуком поставил стакан и откинулся назад, так что спинка затрещала.
— Чуть в обморок не свалился, — пробормотал он. — Как будто неделю глаз не смыкал. Сегодня ночью не спал совсем.
Кофе уже почти закипал. Я прикрутил пламя. Вода
