Он и Ямина дошли до дальней стены, когда сновавшие в караульном помещении фигуры вдруг стремительно выбежали в коридор. Их было трое, и они были одеты явно лучше, чем лежащие на полу караульного помещения стражники.
Он посмотрел на Ленью, когда эти трое мужчин направились к ней. Она тоже посмотрела на него, и их взгляды встретились, а затем она повернулась и побежала сначала по коридору, а затем вниз по ступенькам, ведущим в подвал.
– Куда нам лучше всего пойти? – спросил Джон Грант Ямину.
Они уже выбрались за пределы наружных стен тюрьмы и стояли, держась за руки, в свете луны. Сжимая в своей руке ее прохладную ладонь, он вдруг почувствовал, что Ямина, похоже, оробела. Он задумался над тем, чем была вызвана ее неуверенность: то ли тем, что ее рука была в его руке, то ли тем, что она не знала, куда направиться в поисках убежища. Ему хотелось надеяться на то, что это был второй из двух вариантов.
– Пойдем, – сказала она, потянув его за руку. – Я знаю, куда идти.
К его удивлению, она повела его во дворец по сложному маршруту – через какие-то внутренние дворы и лабиринт коридоров. В конце концов она остановилась перед дверью, ведущей непонятно куда. Засунув руку в карман своей юбки, она достала ключ и поднесла его близко к носу Джона Гранта – так близко, что ему пришлось скосить глаза, чтобы его рассмотреть.
– Ключ от царства, – с таинственным видом произнесла девушка и улыбнулась.
Она отперла дверь и завела его вовнутрь. Затем они пошли куда-то вниз по деревянным ступенькам. В подвале было темно, но тоненькие полоски света все же проникали в это помещение без окон через щели между широкими досками, служившими потолком для подвала и полом для помещения, расположенного выше его.
– Где это мы? – спросил он.
– Здесь мы в безопасности, – ответила девушка. – Это мое царство.
– Нет, серьезно, скажи, где мы?
– Я жила здесь, когда была ребенком, – пояснила она. – Не в этом подвале, а в покоях, расположенных над ним. Они были домом для меня и моей мамы.
– Изабелла, – сказал он. – Твою мать звали Изабелла?
Она посмотрела на него таким тяжелым взглядом, от какого, казалось, может остаться синяк.
– Кто ты, заклинатель птиц? – спросила она. – И та женщина, кто она? Почему вы стали меня искать? Откуда тебе известно имя моей матери?
– Не знаю, что и ответить, – смущенно произнес Джон Грант.
У него голова шла кругом. Неужели такое может быть? Неужели Ленья права? Неужели эта девушка и в самом деле дочь Бадра? «Может быть» и «не может быть» толкались в его сознании, пытаясь занять в нем побольше места.
По сути они были незнакомыми людьми, но стояли сейчас так близко друг к другу, что ему вдруг захотелось прикоснуться к ней. Более того, он страстно желал крепко прижать ее к себе – так крепко, чтобы ее кости захрустели. Это желание было таким сильным и мучительным, что Джон Грант с трудом подавлял его, чтобы не дать себе наброситься на нее, впиться зубами в ее плоть или причинить ей какой-нибудь другой вред со всей той силой, которую он сейчас ощущал и которую сдерживал в себе так, как плотина сдерживает огромную массу воды.
– Расскажи мне, откуда тебе известно о моей матери, – попросила девушка, и звуки ее голоса немного отвлекли его от бушующих чувств, которыми он был обуреваем.
– Я не… то есть… я никогда не встречался с ней, – сказал он. – Мой отец… э-э… точнее, мужчина, который стал заботиться обо мне после того, как умерла моя мать… или, наверное, правильнее сказать, женщина, которую я считал своей матерью и которая вырастила меня…
Несмотря на напряженность ситуации – а может, как раз в силу нее, – Ямина почувствовала, что внутри у нее зарождается смех и, распирая грудь, рвется наружу. Она закрыла ладонью себе рот, чтобы подавить этот смех.
– Ты сам-то знаешь, кто ты вообще такой? – спросила она.
Джон Грант поник, охваченный унынием и смущением из-за того, что его попытка дать какие-то объяснения оказалась такой неуклюжей. Она заметила его неловкость, и ей очень захотелось подбодрить его.
– А что произошло на площади в тот день, когда ты приехал сюда? – продолжала расспрашивать она. – Что произошло с теми орлами?
Почувствовав явное облегчение от смены темы разговора, он воспрянул духом и стал вспоминать тот момент и охватившие его тогда чувства, когда птицы махали возле него своими крыльями и когда ему на секунду показалось, что они могут поднять его в небо.
– Им нужна была кость, – сказал он и пожал плечами. – Та зловонная кость. А я всего лишь ее случайно поймал.
– А откуда она упала?
– Из лап птицы, я думаю. Один из тех орлов, наверное, нес ее в своих когтях и уронил. Я ее поймал, а затем они оба пытались вырвать ее у меня из руки.
– Все равно это было впечатляющее зрелище, – сказала Ямина. – Знаешь, император воспринял это как послание от самого Бога: символ его дома снова поднимется вверх.
Джон Грант улыбнулся.
– А что подумала при этом ты? – спросил он.
Теперь уже покраснела Ямина. Девушка заметила, что, когда он говорил, она смотрела не столько ему в глаза, сколько на его рот. А еще она заметила, что смотреть ему в глаза ей было почему-то нелегко. Даже в полумраке подвала она смогла разглядеть, что они были карими. Более того, они были усеяны золотистыми пятнышками, которые отражали свет и поблескивали, как маленькие солнышки.
Еще до того, как она увидела, какого они цвета, Ямина мысленно представляла их себе, и не раз. Слушая голос Константина, она чувствовала на себе взгляд этих глаз, как будто они смотрели на нее откуда-то издалека. Держа в своей руке руку Константина, она задавалась мыслью, какие чувства испытывала бы она, если бы на месте принца оказался заклинатель птиц и какой запах его рука оставила бы на ее коже. Этот человек сейчас находился рядом с ней, а Константин – нет, и ей хотелось чувствовать себя виноватой, но она себя таковой не чувствовала.
Здесь, в полумраке, где все было нечетким и не совсем понятным, она чувствовала себя свободной. Они, в конце концов, были чужими друг для друга, и она знала, просто знала, что в данной ситуации не имелось смысла в том, чтобы быть нечестным, даже и чуть-чуть нечестным. Они были незнакомыми друг для друга людьми и одновременно с этим почему-то знакомыми. Ей хотелось быть честной не только перед ним, но и прежде всего перед собой, и Ямина была вынуждена признать, что, когда их глаза встретились на той площади, где возле него зависли в воздухе орлы, она отнюдь не восприняла его как чужака. Она тогда увидела его впервые в жизни, в этом она была уверена, но… но тем не менее ей, к ее удивлению, показалось в тот момент, что она… узнала его.
