— А я Никита. Очень приятно и всё такое. — Я пытался говорить с набитым ртом, порывался встать и идти в заросли: всё одновременно, лишь бы не выдать себя, не показать, как же не хочу я покидать поляну, уходить от избушки. — Ты живёшь поблизости? Ах да, я забыл. Ты живёшь с кланом. Ктраны, так вы называете себя? Да?
Девушка, опустив ладони на плечи, остановила меня:
— Перестань. — Она сидела на пятках, голые колени придавливали узкие влажные стебли, зелёные глаза с изумрудной искоркой потемнели. — Я не пущу тебя в подземелье.
Я не просто заткнулся. Я едва не подавился. Сразу почувствовав себя в ловушке, прекратил жевать, подобрался, прищурился. Если это был способ привести меня в чувство, он сработал на все сто.
— Я и не собирался… С чего ты взяла. Я должен найти девочку. — Я встал рывком. — Идём. Покажешь мне, что тут стряслось, и вообще.
Она сидела ещё секунду, глядя снизу вверх и, кажется, усмехаясь про себя. Я предпочёл не заметить этого, шагнул за избушку и поторопился доесть мясо. В руку ткнулся округлый бок фляги.
— Запей. И не лезь вперёд, следы затопчешь. — Я сбавил шаг, пропуская охотницу. Проходя мимо, она пребольно стукнула меня по ноге висящей у пояса железякой. Может быть, и не специально. — Смотри, вот тут девочка остановилась, подпрыгнула, взобралась на две ветки по стволу вот этого дерева. Ловко взобралась, хотя подошва у неё и плоская, но твёрдая, кору не содрала, но придавила. Она сидела, держась здесь за вот ту ветку, и смотрела на поляну. Ноги съезжали, у неё неудобная обувь.
— Сандалии. — Голова шла кругом. Всё никак не удавалось свинтить с фляги крышку, пальцы скользили, я опустил, наконец, взгляд. Горлышко было плотно заткнуто пробкой.
— Да. Может быть. Она ждала, пока пройдут солдаты, здесь пробежало человек шесть, сапоги одинаковые, ноги только разные. Сидела тихо, как тать, — от этого слова меня передёрнуло, — но не вытерпела, не дождалась последнего. Начала слезать и потом, когда он услышал шорох — обувка у неё не по деревьям лазить, — просто спрыгнула ему на спину, приложив по голове… чем-то. Не пойму. У неё было с собой что?
— Нет. — Я бросил колупать плотно закупоренную флягу, продел кожаную петлю за ремень, чтоб не потерять. — Ничего не было. Все вещи у меня остались. Кроме куртки.
— Если что и было, она забрала это с собой. Она придушила солдата, когда тот упал. Наверняка.
— Что?!
— Да. Думаю, да. Смотри, он упал навзничь, пытался встать, потом вдруг вырвал дёрн вместе с землёй, вскинул руку, дёрн отлетел далеко в сторону, потом рука упала обратно, уже безвольно. Здесь… да. Возможно, шнурком его же плаща. — Я сдёрнул флягу с пояса. Едва не сломав зуб, выдрал затычку, приложился плотно. Глотку припалило яблочным сидром, и это отвлекло меня на миг, позволило прочистить мозги.
— И что?
— Что? Она перевернула его на спину и обчистила! Взяла нож из-за голенища, смотри, здесь нога дёргалась как марионеточная, видно, не сразу вытянула. — Рокти выпрямилась, стряхивая с ладоней жирную землю. — Однако сильна твоя девочка. Управиться с молодым здоровым парнем… Как она выглядела?
— Ростом с тебя, чуть ниже, пожалуй. Круглое лицо, большие голубые глаза, ногти обгрызены, коленка разбита. Егоза. Не из пугливых. Волосы рыжие, яркие, ниже плеч.
— Не человек это, Никита. Ктран. Как я.
— Это ребёнок, Рокти. — Я вспомнил пожатие маленькой руки, прикосновения, смех, — клянусь, это ребёнок. Не девушка, как ты, не женщина. Ребёнок.
— Она не стала убегать, она взобралась на дерево и смотрела, как тебя бьют. Откуда вы пришли? Здесь давно никого не было. — Охотница провела ладонью по свезённой, сочащейся соком ссадине на коре дерева. — Очень давно.
— Она пришла со мной, и я уверен, она не отсюда. Она выглядит, как нормальный ребёнок, как любой человек там, откуда пришёл я.
— Старый мир? И вы действительно вышли из лабиринта? — Рокти целеустремлённо двинулась вперёд, меж деревьев, куда-то в глубь леса, я догнал её. — Знаешь ли ты, что ход был закрыт, а лабиринт действительно проклят? Это место обходят стороной не зря.
Едва ли я смотрел, куда ступаю, просто шёл рядом, боясь упустить слово, едва успевая уворачиваться от ветвей, вырывающихся из рук охотницы.
— В смысле?
— Вы долго плутали?
— Может быть, сутки.
— Мало. Можешь считать, вы прошли по прямой. В лабиринте плутают неделями. И редко кто сохраняет рассудок и память. Не это главное. Ход открыт только тем, у кого есть ключ.
— Ключ? У кого есть ключ?
— Извини. — Она вдруг остановилась, и я замер с нехорошим предчувствием. Рокти стояла, глядя мимо, щурясь, шевеля губами беззвучно, прикидывая что-то про себя. — Но, кажется, ты не сможешь вернуться назад тем же путём. Я вообще не уверена, что ты сможешь вернуться.
Я запоздало оглянулся. Деревья плотно скрыли поляну с глаз.
— Стой! — Нежданно накатила паника.
— Я никуда и не бегу. — Она снова смотрела с насмешкой.
Я почувствовал злость и смущение.
— Девочка провела тебя сквозь. Она сможет и вернуть обратно. Один ты будешь бродить сутками, без надежды выбраться. Хотя бы на поверхность.
— И что же мне делать?
Казалось, она ждала этого вопроса, взяла за руки, заглянула в глаза глубоко, произнесла проникновенно:
— Пойдём в клан! Мы поможем тебе. Пока не поздно. Пойдём!
— Что такое лабиринт?
Монсегюр был осаждён. Почти год крестоносцы стояли под стенами, ночью — освещая узкую долину кострами, днём — ворочаясь неспокойно всей своей десятитысячной массой. Ещё под Рождество предатель провёл христово воинство секретными тропами на восточный хребет. Огромные валуны, выпущенные тяжёлой катапультой, медленно и до умопомрачения легко прошивали ярко-синее небо, играючи крошили каменную кладку. Пятиугольник крепостных стен оседал под размеренным, неспешным обстрелом. Горы гудели умноженным эхом. Девять месяцев держал оборону замок. Всего лишь с сотней воинов, не больше. И едва ли во всём замке осталось свыше сотни Совершенных, когда Бертран Марти решился, наконец, капитулировать.
Глядя с крепостной стены вниз — на хозяйничающих во дворе замка рыцарей в белых плащах с чёрными крестами, — Кламен нервно теребил фибулу. Простая оловянная вещица, украшенная изображением пчелы, всегда вселяла в него уверенность, одно прикосновение к ней поддерживало в самые трудные минуты осады. Сегодня олово казалось особенно холодным, и жар дрожащих в лихорадке рук не мог согреть его.
Они пообещали жизнь… за отречение. Перережь глотку псу — и ступай на все четыре стороны, ты свободен! Добрые католики… Плечи его дёрнулись конвульсивно, он чуть пошатнулся.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
