Они пообещали жизнь… за отречение. Перережь глотку псу — и ступай на все четыре стороны, ты свободен! Добрые католики… Плечи его дёрнулись конвульсивно, он чуть пошатнулся.
Кламен дрожал: то ли от гнева, то ли от холодного, остужающего горячий пот, ветра. Смирить клокотавшее бешенство не удавалось, разум казался как никогда ясным, дух же — смятенным. Будто это ярость сжигает его изнутри, кипит, сотрясая тело грудным кашлем.
Амьель подошёл неслышно сзади, положил руку на плечо, испугав. Кламен прикрыл глаза, перевёл сбившееся было дыхание.
— Тебе хуже? — Друг внимательно вглядывался в лицо, молчал, терпеливо ожидая ответа. Кламен едва собрался с силами, усмехнулся криво.
— Хуже уже не будет. А если холод станет нестерпим, меня согреет огонь аутодафе.
— Не шути так. — Всё же он улыбнулся облегчённо. Мёртвые не шутят, а шутники не спешат умирать. — Нас ждёт комендант. Кажется, для нас найдётся ещё одно, последнее дело, а у тебя ещё будет возможность умереть в бою. — Тронув за рукав, Амьель заспешил вниз по ступеням узкой каменной лестницы.
— Совершенные не держат в руках оружия и не проливают кровь… Я бы лучше взошёл на костёр, — прошептал Кламен еле слышно.
И всё же он развернулся и тяжело зашагал следом.
Это всё уже было. Много лет назад он пришёл в Лангедок — самую богатую и благополучную провинцию Юга — за женщинами и мандолинами. Устав от войн, он хотел нагнать уходящую юность, отдохнуть и телом и душой. Но нашёл отдохновение в ином. Тулуза удивила его. Ни в одном городе на Севере он не видел подобного. Достаточно было ступить в черту крепостных стен. Улицы были необычайно чисты, люди — любезны и улыбчивы. Весь день он бродил по городу, не задерживаясь нигде надолго, но часто останавливаясь, прислушиваясь к разговорам. Кого он только не видел: ремесленники работали прямо во дворах, под ласковым южным солнцем, купцы на базарах вынимали из тюков удивительные по красоте, не всегда ясного предназначения вещи, студиозусы в садах читали толстые фолианты и перезрелые мандарины падали на траву рядом, а на просторных площадях, вымощенных светлым камнем, трубадуры бесплатно демонстрировали своё искусство всем желающим и продавали свитки с мадригалами всем влюблённым. Каждый был одет чисто и ярко. А наряды женщин ослепляли и подчёркивали обнажённость тонких нежно-оливковых рук.
Он навсегда запомнил их танец. В дремавшей таверне, куда он зашёл далеко за полночь, когда понемногу утихла кипучая жизнь города, юная девушка танцевала меж лавок, напевая сама себе песенку на удивительном провансальском наречии. Ножка, обутая в лёгкий башмачок, вздымала облако муаровой ткани, мелькала на миг загорелая лодыжка, и стройный стан гнулся под тяжестью длинных локонов оттенка спелой сливы.
Он присел на скамью у двери и смотрел на танцовщицу до тех пор, пока не уронил голову на руки, усталый. Утром, разбудив, она предложила ему умыться.
Лаис умерла в первые годы после начала Альбигойского крестового похода. Нет, она не пала, пронзённая мечами наёмников Симона де Монфора, но каждый день, выходя на дворцовую площадь послушать новости, она возвращалась домой погрустневшая. Кожа её стала прозрачной, словно промасленный пергамент, и сухой, как осенний лист, вялые пальцы нехотя надламывали хлеб и не доносили до рта — рука падала на стол, и так Лаис долго сидела, глядя в распахнутое окно на изрядно опустевшую улицу. Она умерла, потеряв жажду жить.
А Кламен, приняв Слово, встал на защиту Совершенных. Тридцать лет назад он выехал из Тулузы на Север, к границам Франции, чтобы повернуть крестоносцев назад. Он провёл много времени, наблюдая за общинами: пил и ел рядом с ними, спал под одной попоной, сражался плечом к плечу и повторял про себя их тихие молитвы — пока не вступил в общину сам, как Верующий. Жизнь, простая и праведная, привлекала его. В той праведности было много ума и правды и ни капли — лицемерия.
Хотя долг обязывал его по-прежнему держать в руках меч, желание проливать кровь вспыхивало всё реже, всё чаще его посещало сострадание. В сердце своём он стремился стать Совершенным, но понимал, что как воин принесёт больше пользы. Он начал много читать, и не только Библию — её он знал и раньше. Он жалел об одном — слишком поздно узнал он этих людей, к которым принадлежала и которым так сострадала его любимая. Порой ему страстно хотелось вернуть тот умиротворённый, живой покой, что увидел он в первый свой день в Тулузе.
Тулуза давно уже осталась позади. Отступая под натиском крестоносцев, Совершенные сдавали город за городом. Этот поход был приравнен папой к походам в Святую землю, и многие примыкали к отрядам де Монфора не ради того, чтоб искоренить ересь, но со слабо скрываемым стремлением избежать долговой тюрьмы. Такие не стеснялись грабежа и убийства и — в отличие от рыцарей ордена — не слишком заботились о благочестии и вере. Именно они устроили страшную трёхдневную резню в Безье. Совершенные же ни за что не стали бы убивать.
Когда Кламен ступил в пределы крепостных стен столицы Лангедока во второй раз, произошедшие перемены поразили его до потери речи. Он ходил по улицам, заглядывая во дворы. Старухи, закутанные в чёрное, бродили у разрушенных, полусожженных домов, вороша брошенный хозяевами хлам. Дети, обносившиеся и немытые, мелькали серой тенью и прятались в развалинах, сверкая оттуда большими голодными глазами. От мандариновых садов остались куцые пни. К своим людям он вернулся далеко за полночь. Его ждали попона и ломоть чёрного хлеба. Развернувшись, он ушёл прочь — и до рассвета оплакивал город, в котором был счастлив когда-то.
Но и это было давно. Монсегюр стал последним прибежищем последних Совершенных. И Монсегюр пал. Они держались, сколько могли: нужно было дать коменданту возможность вывезти сокровища Совершенных. Книги и свитки. Выводить людей было некуда. Каждый знал, чем всё кончится.
Комендант Арно Роже де Мирпуа ждал лишь вестей от каравана, ушедшего горными тропами в тайные убежища. Когда почтовый голубь закружился над двором замка, невольный вздох облегчения вырвался у многих. Люди устали сражаться, и завтра они готовились взойти на костёр. Двести шестьдесят один человек: мужчины, женщины, старики и дети. Кламен не мог смирить ярость. Чем ближе подходили они к башне, тем сильнее клокотало в груди. Битва была проиграна. Чего Арно хотел от них? Как весь его воинский опыт сможет помочь Монсегюру?
Кламен сам не заметил, как развернулись его плечи, прояснился затуманенный неотвязной болью взгляд, рука крепче сжала едва тёплое олово фибулы. Под своды башни он вошёл твёрдой походкой, почти нагнав Амьеля.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
