У людей подобных Ли другое отношение ко всеобщему вниманию. Они предпочитают играть второстепенную роль. Такие люди получают удовольствие от того, что «держат» свет для других. Они в этом преуспевают. Ли – сочетание творческого дворецкого (он частенько удивлял меня тарелкой с фруктами, когда я сочиняла музыку) и мастера на все руки (если его попросить, он научит всему, что касается сантехники, проводов или запаивания, но я никогда не спрашивала). В глубине души он любит быть полезным всем жильцам дома, и он светится от гордости, когда наше искусство процветает. Его покровительство может проявляться в странных и неожиданных формах:
– Нет, Ли, мне не нужны семьдесят пачек розовой бумаги, которую ты нашел на помойке. Зачем ты сложил их на моей кухне?
Но помимо дешевой ренты, эксцентричного пространства, пачек бумаги и не заканчивающегося веретена творческих жильцов, его подарок был чем-то большим, это было трудно увидеть. The Cloud Club был его вариацией подаренного цветка, своеобразного подарка миру. Каждый, кто проходил мимо этой огромной глицинии и кто входил через скрипучие входные двери, чувствовал этот подарок. Сам Ли – интроверт (он даже называет себя «отшельником»), но его дом говорит за него. Он создан его руками. Это место, в котором мы можем почувствовать связь друг с другом.
* * *
Я рассталась с Джоном.
Иногда мой парень Блейк приходил посмотреть на меня. Он учился на последнем курсе Массачусетского технологического университета, он питал особую страсть к живописи и души не чаял в своих аквариумах с рыбами-клоунами. Еще у него был осьминог.
Он закончил университет и устроился на работу инженером, зарплата была хорошая, но у него не оставалось времени на искусство, поэтому он уволился и решил посвятить себя творчеству. Живопись не могла оплатить ренту. Ему нужно было что-то практичное. Чтобы зарабатывать деньги, он стал живой статуей на другом конце Гарвардской площади, он выбрал образ ангела с крыльями.
На нем была длинная белая роба и перчатки, он покрасил волосы в шокирующий белый цвет и сам смастерил огромные крылья из папье-маше и перьев. Они были восхитительными.
* * *
Невеста была заметной фигурой на площади. Но я чувствовала, когда меня игнорировали те, кто проходил мимо без единого взгляда в мою сторону. Я не принимала это близко к сердцу. По крайней мере, я старалась.
Многие люди спешили в школу или на работу, разговаривали с партнерами или были заняты чем-то еще. Меня игнорировали 99 % всех прохожих за всю мою пяти– или шестилетнюю карьеру Невесты. Это приравнивается к сознательному игнорированию несколькими миллионами людей. Вот почему я советую музыкантам уличные выступления, а не выступления в консерватории, особенно если они играют в стиле рок-н-ролл. Это опускает тебя с небес на землю, и ты становишься намного смелее.
Иногда был просто плохой день. Никто не останавливался.
Когда такое случалось, я начинала выступать ради собственного удовольствия. Я позволяла меланхолии и одиночеству захватить меня. Я наклоняла печально голову в одну сторону, немного опускала плечи и поднимала руки к небу, как бы говоря: «Почему, Господи, все меня покинули?»
Я могла убедить себя в том, что в модах[10] не осталось ничего хорошего. Я позволяла небольшим слезинкам скатиться по щеке. Все происходящее показывало мне, насколько холодным и жестоким был мир.
* * *
Я решила взять Невесту в путешествие. Платье помещалось в ящик для инструментов, на нем я могла и стоять. Невеста позволила мне побывать в Ки-Уэсте, Лос-Анджелесе,
Вегасе, Нью-Йорке, Германии. Работа в разных городах и странах была трудной. Я привыкла к неспешному ритму Гарвардской площади. В первый день во Французском квартале в Новом Орлеане на меня не только кричали другие уличные артисты, но и угрожали, что подожгут мою фату. Несколькими минутами спустя около меня останавливалась туристическая карета, и лошади мочились на мое платье.
* * *
Мои руки обычно были подняты или сложены у сердца. Они никогда не были протянуты ради денег. Если люди пытались положить деньги мне в руки (что они часто пытались сделать) – это было неправильно и неудобно. Для денег лежала моя шляпа, а мои руки нуждались в чем-то большем.
Мадлен Дюплесси отправила мне эту историю в комментарии в моем блоге: «Когда я была маленькой, вышла статья о женщине, которая поехала в Индию заниматься благотворительностью. Все нищие дети приходили за едой и просили подаяния, протянув ладонь. После долгого дня она пошла домой, и там стоял ребенок с протянутыми руками. Сначала она думала, что он попрошайничает, но потом увидела, что его ладони смотрели друг на друга. Потом она поняла, что ребенок просился на руки, он хотел, чтобы его обняли. Она усыновила его». Мадлен поняла, что они все нуждались в пище. А этот ребенок хотел большего. Он хотел любви.
* * *
Я почувствовала себя настоящей благодаря Энтони. Он родился в 1948, он радовал меня историями из 60-х, из-за которых мое сердце хотело повернуть время вспять, чтобы пожить во времена, когда все путешествовали автостопом, курили гашиш, слушали Джони Митчелл на виниловых пластинках. Истории Энтони рисовали в моей подростковой голове диких, энергичных людей, которые создавали новую реальность, которые были против войны, которые бегали с перьями в волосах и с ножами в сапогах. Они разрушали систему, пытались заполучить столько девушек, сколько возможно, принимали наркотики и искали приключения. Я завидовала им.
Энтони вырос в Бостоне в большой итальяно-американской семье. Они сколотили состояние на недвижимости и продаже спиртных напитков. У него был спокойный, буддистский подход к жизни (он познакомил меня с йогой и научил медитации и общему понятию самоосознанности). Он был мастером боевых искусств. Энтони вооружал меня перцовым баллончиком перед тем, как я одна отправлялась в длительные поездки. Выставленные необычные орудия самозащиты в офисе, где он принимал пациентов, никогда меня не удивляли.
В моем голливудском биографическом фильме он бы был господином Мияги из фильма «Парень-каратист», но его бы сыграл Роберт Де Ниро. В одном из драматических флешбэков я рассказываю ему, что подверглась сексуальному насилию со стороны старшеклассника. Тогда он прищуривал глаза, в итальянской манере прикусывал язык и, поморщив нос, говорил:
«Я найду этого парня и изобью его до полусмерти…»
Потом он сложит руки в молитвенной позе йога над сердцем, наклонит голову и спокойно добавит:
«…со состраданием».
Мы делились историями по телефону, в длинных письмах, иногда напечатанных, иногда написанных от руки, и, наконец, (когда она появилась) по электронной почте. Когда мы могли, мы встречались – за кофе, за обедом, на прогулках.
Мы придумывали абсурдные скетчи и сценарии о моих любовниках, о наших друзьях, о наших соседях, о нас самих. В одном из скетчей главную роль играл мой худощавый парень (у которого была реальная склонность к ношению юбок). Он хотел добраться автостопом на грузовике до моего колледжа. Когда водитель грузовика понял, что он не девушка, он силой выкинул его с пассажирского сидения, потом произошел взрыв выхлопной трубы, и парня выбросило через окно. Его волшебным образом подхватил ветер, и он парил по небу, а потом пролетел через металлическую решетку над окном моего общежития прямо ко мне в кровать. Мы добавляли различные детали, когда разговаривали по телефону, придумывая совершенно абсурдных персонажей, и смеялись до упаду.
Но по мере того как я становилась старше, мы начали делиться реальными историями. Не только развлекательными, но и грустными. Жестокими, постыдными, страшными. Он рассказал мне всю свою жизнь, а я рассказала ему свою. Наша любовь не знала границ.
Энтони также был одним из моих покровителей. Он дарил мне книги по буддизму и карманные ножи. Порой он вкладывал в письмо новенькую стодолларовую купюру, когда знал, что у меня совсем нет денег. После колледжа, я жила от зарплаты статуи до зарплаты в стриптиз-клубе. Каждая купюра была на счету. Энтони оплачивал мою ренту. Один раз мне выписали штраф за превышение скорости на триста пятьдесят долларов, когда я спешила на работу. Я должна была позировать в художественном колледже. У меня было двести пятьдесят долларов на счету, а еще надо было платить триста пятьдесят долларов за квартиру. Я заняла деньги у Энтони.
– Я клянусь, я отдам все деньги, – обещала я.
– Я знаю, что отдашь, – ответил он.
Мы разговаривали о том, что случится, если он умрет. Он больше чем на двадцать пять лет старше меня, меня это очень волновало. Мы лежали на смежных диванах его кабинета. Я спросила у него, что мне сказать на его похоронах. Мне бьло необходимо это знать.
Он задумался… Сказал, чтобы я пришла с палкой.
