Лекарка, увидев, что юная гюзде побледнела, быстро извлекла из холщового мешка маленький пузырек, осторожно вынула деревянную затычку и сунула в пузырек палочку, обмотанную нитками. Когда нитки пропитались жидкостью, она сунула палочку под нос девушке. От резкого запаха Настенька чихнула, аж в ушах зазвенело. Но в голове прояснилось, стенки возка перестали уплывать в мутный туман.
– Спасибо! – сказала Настенька.
Лекарка молча покивала. Эта гюзде ей нравилась. Обычно султанские любимицы не благодарят, разве что сообщишь им о долгожданной беременности, так сунут в руки кошель с деньгами. Конечно, это хорошо, но иногда хочется уважения, которое заслуживает профессия. А ведь так тяжко выучиться, запомнить все симптомы многих болезней, целебные травы и многое, многое другое. Да, Настенька Хатун – хорошая девушка, всегда вежливая, улыбающаяся, с ней легко и приятно. И терпелива на редкость. Вон как ее Махидевран Султан отделала – живого места не было, а ведь ни разу не пожаловалась на боль, даже когда отдирали присохшие к ранам повязки – ни разу не вскрикнула. И слава Аллаху, а то султан бы всем головы снял. Хорошая хатун, добрая.
Колеса возка уже давно стучали по плотно убитой дороге, ведущей куда-то из города через рощи и поля. Вокруг поднимались клубы пыли, и султан, изредка заглядывающий в возок, казался Настеньке похожим на самого Господа, восседающего где-то в небесах на огромном пушистом облаке. Девушка быстро отогнала нечестивые мысли и выглянула из окошка. Близко к дороге подступали деревья и кустарники, но зелень их казалась тусклой – вездесущая пыль покрывала листья, запорашивала траву. В бледной голубизне неба ярко горел солнечный диск, разбрасывая повсюду острые лучи, режущие глаза. Изредка с дороги были видны крестьянские хижины, и небольшие стада овец вытаптывали пыльную траву. Крошечные огороды у домов выставляли напоказ редкую поросль овощей, и лишь деревья в садах радовали взгляд – их ветви сгибались под тяжестью плодов, и то тут, то там можно было видеть подпирающие колья.
Настенька откинулась на подушки и задремала. Служанка, повинуясь жесту лекарки, тут же начала обмахивать юную госпожу веером из резной слоновой кости с золотой рукоятью – подарок султана.
Наконец возок остановился, и Настенька выбралась из душного полумрака. Все тело чесалось от пыли, забившейся под одежду, по спине стекал пот, и лицо блестело от испарины. Но Настенька все равно солнечно улыбнулась султану, и он улыбнулся в ответ.
– Смотри, моя радость, – рука Сулеймана омахнула открывающийся с дороги пейзаж: звенящий по камням ручей, недалекий фермерский дом под соломенной крышей, но сложенный из добротного камня, просторный хлев и овечий загон, пару лужаек, обширный плодовый сад…
– Как красиво! – восхитилась Настенька. – А мы можем зайти на эту ферму? Может, там есть холодное молоко?
– Конечно! – Улыбка султана стала хитрой.
Наферме встретили их – будто ждали. Нашлось и холодное молоко, и козий сыр – суховатый, на взгляд Настеньки, но с молоком очень вкусный. На стол выставили и зелень, и тушенные в горшочках овощи, и вездесущие сладости. Настенька, внезапно почувствовав острый голод, ела все, что предлагали.
– Ну что, нравится тебе здесь? – поинтересовался султан.
– Очень! – отозвалась Настенька, набивая рот рассыпчатой пахлавой. – Очень нравится!
– Это – твое! Мой подарок тебе!
Тут же Настеньке был вручен свиток с печатью – документ на владение фермой и окрестными землями. Она бросилась султану на шею, обслюнявила его щеки поцелуями. Сулейман только смеялся.
– И что ты будешь делать с этим подарком? – спросил с любопытством.
– Огурцы выращивать, – заявила Настенька. – А то так хочется соленого огурчика, а тут и нет. Почему нет, Сулейман?
Султан вновь рассмеялся. Никогда в жизни не было ему так легко и радостно, как с этой девушкой, и уж он позаботится, чтобы никто и никогда не отобрал у него такое необычное счастье.
Настенька же, обегав всю ферму, заглянув в каждый уголок, как-то разом ослабела, побледнела, уселась в уголке, молчаливая и тихая. И так же молча и тихо сползла со скамьи на пол, потеряв сознание. Прибежавшая лекарка вновь использовала свой пузырек с пахучей жидкостью, а затем, внимательно осмотрев Настеньку по грозному приказу султана, объявила счастливую новость: юная наложница беременна, под сердцем ее уже зреет новый росток великой династии! Султан был настолько счастлив, что дал лекарке кошель не с серебряными акче, а с золотыми султани, и она прониклась к Настеньке еще более теплыми чувствами.
Перед отъездом с фермы султан повелел арендаторам начать выращивание огурцов.
* * *
Настенька перестала спать. Долгими ночами, наполненными запахами моря и большого города, доносящимися от высоких стрельчатых окон, она лежала на мягких подушках и думала. Мысли прыгали, как блохи по собаке, ей трудно было сосредоточиться, любое размышление соскакивало на беременность, и Настенька прижимала ладони к животу, пытаясь услышать биение новой жизни. Иногда ей казалось, что она чувствует внутри младенца, и даже мерещились крохотные ручки и ножки с совсем малепусенькими пальчиками, и вздернутый носик, и нежные завитки тонких волосиков назатылкеи, и обязательно – упрямый хохолок на макушке, который никак нельзя пригладить. Она знала, что все это лишь фантазии, но так приятно было отдаваться им, скользить по поверхности придуманного мира, как корабль по морским волнам. И не думать ни о чем больше.
Особенно о нательном крестике, который она сжимала в ладони. Сжимала так сильно, что к утру на коже появлялись кровоточащие ссадины.
В не долгих сонных провалах мерещился ей батюшка, облаченный, как для причастия, лицо его было красным, распаренным, а борода мокра, словно он только что вышел из бани. В руках батюшка держал золоченое кадило, из которого густыми клубами валил дым. Из сизых дымных облаков выступали исплаканные иконописные глаза с сочащимися каплями слез – иконы мироточили, пытаясь предостеречь от чего-то.
После таких снов Настенька подскакивала в постели, разбрасывая подушки, и лихорадочно целовала крестик, шепча и путая слова молитв. Потом подолгу плакала.
Решение давалось трудно, труднее, чем думалось ранее. Сны явственно предвещали несчастья, да и душа Настеньки противилась всеми силами тому, что она собиралась сделать. Но настоятельная необходимость и непрестанные мысли о рождении ребенка толкали ее вперед, не позволяя остановиться. Иногда в дворцовых переходах она встречала Махидевран Султан, почтительно приседала перед ней, но злобный взгляд прекрасной султанши пугал, по-прежнему напоминая пьяницу Яна, забившего насмерть жену и дочь. И чем больше рос Настенькин живот, тем более злобными становились взгляды султанши. Настенька даже приколола к кафтану булавку, спасаясь от злого глаза, хоть батюшка ей множество раз говорил, что все это языческие суеверия, не подобающие настоящей христианке.
