– А как же твоя жена? Ты же говорил раньше, что тебе вполне хватает и одной женщины! – удивился Серкан.
– Наверное, ты был прав, – покачал головой Мустафа. – Только колдовством и можно объяснить, что я всю жизнь так думал. Но оказывается, от колдовства очень просто избавиться. Достаточно побить ведьму палкой как следует – и колдовства как ни бывало!
– Значит, если бы наш повелитель как следует побил палкой Хюррем Хатун, то смог бы тогда наслаждаться и другими женщинами в гареме? – Серкан подмигнул направо и налево, но Мустафа ничего не заметил.
– Я думаю, – важно ответил он, – что повелителю следовало бы попробовать этот способ. Глядишь, и Хюррем Хатун стала бы тихой и покорной, как и полагается правоверной мусульманке.
Напрасно Мустафа пил вино, напрасно водил дружбу с соглядатаем. Плохо для него это закончилось. За неуважительные слова о султане и его семье фермеру отрубили голову, а потом носили ее на палке по всему столичному рынку, пока кожа не ссохлась от черноты, крича о преступлении несчастного. Серкан получил пять сотен акче за раскрытие заговора против повелителя, которые благополучно потратил по кабакам на непотребных девок. Ну а невольница Айгуль в положенный срок родила – как и мечтал Мустафа. Правда, родилась опять девочка, но фермер об этом уже не узнал.
После казни нескольких таких глупых фермеров громкие разговоры о колдовстве Хюррем Хатун утихли. Правда, по углам все равно об этом шептались, но вслух уже говорить побаивались. Зато погромче болтали о том, что Хюррем Хатун зря притворяется правоверной мусульманкой. Сразу видно, что она не отказалась от христианства и наверняка читает свои нечестивые молитвы во время намаза. А иначе с чего бы ей требовать, чтобы у султана не было других женщин? Это же как раз у христиан положено иметь только одну жену! Да-да, Хюррем Хатун не мусульманка, и ежели поискать повнимательнее, то у нее найдется и крест!
* * *
Султан отправился в поход – завоевывать новые земли, распространять веру Аллаха по Европе, расширять Османскую империю, но жизнь Топкапы текла так же размеренно и привычно, как и в его присутствии. Разве что девушки в гареме немного скучали, лишившись обычного своего развлечения: угадывать, кто именно в следующую ночь взойдет на султанское ложе, кому повезет пройти по золотому пути. Правда, в последнее время это развлечение стало пустым, ведь султан не желал видеть никого, кроме Хюррем Хатун. Но все могло измениться в любой момент. Уж в гареме это было хорошо известно. Сегодня – любимая наложница, а завтра – тоска и печаль одиночества в просторных покоях. Достаточно посмотреть на Махидевран Султан.
А Настенька никак не могла свыкнуться со своим новым именем. Когда к ней обращались как к Хюррем Хатун, она даже вздрагивала. Все время казалось, что ее принимают за другую, будто она притворяется кем-то. Особенно тяжело было со служанками – раньше у Настеньки никогда не было служанок.
– Хюррем Хатун, какое платье вы хотите сегодня? – спрашивали у нее, а она и не знала, что ответить. Дома все было просто: одно платье праздничное, одно будничное, да еще в сундуке лежало свадебное платье, которое Настенька сама шила и вышивала долгими зимними вечерами, мечтая о будущем семейном счастье.
– Хюррем Хатун, вам очень подойдут вот эти серьги, – ей протягивали шкатулки и коробочки, наполненные драгоценностями – подарками султана, а Настенька даже не знала толком, как все это носить.
И все время это обращение – Хюррем Хатун… Впору растеряться.
Настенька понимала, что новое имя – самый нежный подарок султана. И что этому подарку даже больше, чем всем тканям и драгоценностям, больше, чем новым просторным покоям и личным служанкам, завидуют все в гареме. Особенно Махидевран Султан. Но не чувствовала она себя Хюррем Хатун. Никак! И мусульманкой не чувствовала, хоть и тщательно соблюдала все обряды – Аллах упаси, еще заметит кто, что она по-прежнему крестится потихоньку да молитву читает перед сном, прося доброго Боженьку разбудить ее с утра, не позволить умереть во сне и без покаяния.
Она все еще была Настенькой. Смешливой девчонкой, которая обожала передразнивать всех вокруг, чей смех был похож на россыпь серебряных колокольчиков, а рыжие волосы вечно торчали во все стороны. Настенькой, которая пела тонким детским голоском печальные протяжные песни, танцевала до упаду в овинах во время Масленицы, знала больше всех колядок во всей округе и вышивала самые красивые рушники в деревне. Настенькой, которая в лесу не боялась никакого зверя – ни ползающего, ни летающего, ни переваливающегося на четырех лапах, а умела поговорить с любым: что с зеленой гадюкой, свернувшейся на клюквенной кочке, что с медведицей, лакомящейся малиной, что с кукушкой, насмешливо кричащей с верхушки сосны.
Новая жизнь казалась ей чудным сном, волшебной сказкой. Вот проснется с рассветом – и с утренним туманом растают дивные видения. Не будет больше султана, который смотрит на нее обожающими глазами, служанок, что с поклонами подают еду и питье, странных нарядов и удивительных подушек, шитых золотом и серебром. А вновь увидит Настенька старую хатку, вросшую в землю почерневшими от времени бревнами, соломенную крышу, низко нависающую над россыпью весенних первоцветов, батюшку, что при свете лучины бормочет, читая Писание, матушку, хлопочущую у плиты, а в низкое слюдяное оконце заглянет неяркое солнце, разбившись на множество разноцветных искорок…
Из этого сна ничего не жалко было Настеньке, разве что султана. Так бы и смотрела на него, и насмотреться не могла!
Но, открывая глаза, видела она перед собой служанок, раскладывающих перед юной любимицей повелителя роскошные одежды, серебряную посуду, непривычную еду, от которой ныл живот, а за высоким стрельчатым окном шумел огромный город. И пахло не сырой землей и густой, влажной зеленью, а морской солью, рыбой, тяжелой сладостью экзотических цветов, да из бедных кварталов и от невольничьего рынка доносил ветер вонь пота и фекалий, да сухая пыль влетала в распахнутое окно, оседая на волосах, припорашивая их тусклой сединой.
Когдастало известно о беременности Настеньки, служанки начали суетиться вокруг нее еще больше. И почтения к ней прибавилось. Еще бы, она ведь уже была не просто гюзде – любимица, но икбал – принявшая семя султана, которое дало росток. Настенька же к своей беременности относилась как к должному: она обещала султану родить сына, и вот – она его уже носит под сердцем. И вкусы ее оставались так же просты, как в те времена, когда она бегала босиком по родным лугам.
Вот только не знала Настенька, как ее простота отзывается в султанском дворце.
