колдун, Мигель.
— Я бизнесмен. Колдовство — побочный эффект.
Педро качает головой, но спорить не стал.
По дороге в город Дмитрий просит остановить машину.
Выходит, встаёт у обочины, глядит на огни Медельина внизу. Горы дышат прохладой, где-то далеко лают собаки.
Он остался один. Впервые за эту ночь.
Рука сама тянется к карману, достаёт монету. Подбрасывает, ловит. В голове всё ещё гудит после гранаты. Из носа перестало течь, но в висках пульсирует.
— Ты становишься стар для этого дерьма, — говорит он себе по-русски. — Хотя тебе тут двадцать пять.
Дочь. Её лицо всплывает из памяти — не то, каким оно было в 2024-м, а то, каким он запомнил в последний раз: светлые волосы, смех, глаза, похожие на его собственные.
«Папа, ты опять вляпался».
— Вляпался, — соглашается он с пустотой.
Суёт монету обратно. Война не ждёт, пока перестанешь ныть.
— Мигель? — окликает из машины Педро. — Ты как?
— Нормально. Поехали.
Квартира Карлоса в центре. Дмитрий застаёт мать на кухне — пьёт чай, руки ещё дрожат, но глаза спокойны. Карлос сидит напротив, что-то рассказывает, пытается отвлечь.
— Mijo… — Камила протягивает руки. — Садись. Ты голоден?
— Нет, мама. Просто хотел убедиться, что с тобой всё хорошо.
— Со мной всё хорошо. Они меня не тронули. Только держали в подвале. Я молилась. Всю ночь.
— Больше такого не повторится.
Она смотрит на него. В глазах — печаль, которую он не может исцелить.
— Ты убивал сегодня, сын?
Дмитрий молчит. Не может.
— Я чувствую. — Она берёт его за руку, смотрит на ссадины, на кровь под ногтями. — Господи, прости его. И прости меня за то, что я молюсь не за тех, кого он убил, а только за него.
— Мама…
— Молчи. — Она крестится. — Я знаю, что ты делаешь это, чтобы защитить нас. Но ты стал другим, Мигель. Как будто носишь на плечах что-то, чего я не вижу.
— Может быть.
— Я горжусь тобой. — Голос срывается. — Но каждую ночь я просыпаюсь и боюсь, что ты не вернёшься. И каждую ночь обещаю Богу: если вернёшься — поставлю свечу. И ставлю. И снова боюсь.
Она подносит его руку к своим губам. Пальцы холодные, шершавые.
— Знаешь, о чём я молюсь каждую ночь? Не о том, чтобы ты был богатым. И не о том, чтобы ты был живым. Я молюсь, чтобы ты остался человеком. Чтобы всё это… — она ведёт рукой, обводя комнату, оружие, кровь на его рубашке, — не сожрало тебя изнутри.
Дмитрий сжимает её руку.
— Я вернусь. Как всегда. Буду человечней. Обещаю.
Она не верит, но кивает.
Часом позже, когда Камила уснула, Дмитрий возвращается в штаб. Рауль уже там — рука на перевязи, но глаза горят. Хосе пересчитывает трофеи.
— Восемьдесят килограммов на главном складе, — говорит Диего, появляясь из тени так неожиданно, что Хосе подпрыгивает.
— Ты бы предупреждал.
— Я предупредил. Ты не услышал.
— Акула будет защищать склад сильнее, — замечает Карлос.
— Значит, ударим раньше, чем он успеет.
Дмитрий поворачивается к Диего.
— Найди мне El Chino. Живого. И узнай, когда Акула будет на складе.
Диего кивает и шагает в угол. Дмитрий моргает — и его уже нет.
— Как он это делает? — спрашивает Педро.
— Я не спрашиваю. — Дмитрий смотрит в пустой угол. — В этом городе у каждого свои секреты.
El Chino нашёлся на рассвете. Сидел в дешёвом баре на окраине, пил ром и трясся. Диего привёл его тихо — без шума, без свидетелей. Просто появился за спиной, и когда парень обернулся, в спину ему уже смотрел ствол.
В штабе El Chino сжимается в комок, глядит на Дмитрия полными ужаса глазами.
— Знаешь, зачем ты здесь.
— Я не хотел. Они сказали — убьют мою мать. Мою сестру. Они знали, где они живут.
— Ты мог прийти ко мне.
— Я боялся.
— Чего? Меня?
— Себя.
Дмитрий смотрит долгим взглядом. Внутри парня — страх, стыд, надежда на пощаду. И где-то глубоко — любовь к матери, ради которой он предал.
— Ты будешь жить.
El Chino поднимает голову, не веря.
— Но ты больше не один из нас. Будешь работать на нас. Передавать Кали ту информацию, которую мы скажем. Если предашь ещё раз — умрёшь не только ты. Твоя семья тоже.
— Я понял. Я сделаю всё, что скажете.
— Иди и запомни: ты теперь наш. Не потому что я добрый. А потому что мёртвый предатель не приносит пользы.
Парень выбегает. Рауль качает головой.
— Слишком мягко для такого, как он.
— Нет. — Дмитрий смотрит ему вслед. — Это называется «купить спокойствие дёшево». Хосе, запиши себе.
Хосе что-то бурчит в блокнот.
Фабрика встречает запахом масла и шумом станков. Новые линии работают, рабочие снуют между агрегатами. Дмитрий проходит в цех, где нет никого, кроме Валентины.
Она стоит у окна, спиной к нему.
— Я слышала, что было, — говорит она, не оборачиваясь.
— Откуда?
— У нас есть радио. И люди, которые говорят. Город маленький, Мигель.
Она поворачивается. Глаза сухие, но в них — боль.
— Ты убивал сегодня.
— Я защищал свою семью.
— Это одно и то же?
— Сегодня — да.
Она подходит ближе. Берёт его руки, смотрит на ссадины, на кровь под ногтями. Пальцы тёплые, мягкие.
— Ты боишься? — спрашивает он.
— Да. Не за себя. За тебя.
— Не надо.
— Я не могу не бояться. Ты стал для меня кем-то, Мигель. Кем-то, кого я не хочу потерять.
— Знаешь, что я понял за последние недели? — говорит он тихо. — Деньги, власть, страх — всё ерунда. Когда сидишь в подвале и слышишь выстрелы наверху, думаешь только об одном: успею ли обнять того, кого люблю, перед тем как пуля войдёт в стену.
— И ты успел?
— Сегодня — да.
Она делает шаг. Ещё один.
— Не теряй, — шепчет.
И целует.
Поцелуй долгий, нежный, с горчинкой. Он чувствует её вкус — мёд и кофе.
