тебе шанс вернуться.
Педро поднял глаза. В них стояла влага, которую он тут же сморгнул.
— А если я не справлюсь?
— Справишься. Ты же «Эль Чарро». Призрак гор.
Педро сунул блокнот в карман.
— Я найду место. Но строить будут не мои руки. И учить — тоже не обещаю. Посмотрим.
— Договорились. И ещё. — Дмитрий протянул ему сложенный лист. — Адрес питомника редких растений под Боготой. Съезди, посмотри. Мы начнём с малого: посадим несколько видов на территории будущей школы. Пусть привыкают.
Педро взял лист, хмыкнул:
— Ты странный, Мигель. Другие на твоём месте думали бы, как продать больше порошка. А ты строишь школы и сажаешь орхидеи.
— Порошок — это топливо. Школы и орхидеи — это цель.
Дом Камилы стоял на склоне холма — две крошечные комнаты, кухня без окна, туалет во дворе. Стены, выкрашенные голубой краской, которая облупилась ещё до того, как Мигель впервые сел в тюрьму. Герань в старых горшках — единственное, что напоминало о попытке сделать жизнь красивее.
Дмитрий стоял на пороге и смотрел, как мать хлопочет у плиты. Сорок восемь лет, а выглядит на шестьдесят. Руки в трещинах от многолетней работы с хлоркой и холодной водой. Спина сгорбленная, но взгляд острый, цепкий — такой не обманешь.
— Мама, я хочу, чтобы ты переехала.
Она обернулась, вытирая руки о передник.
— Куда? У нас нет денег на другой дом.
— Деньги есть. — Он достал из кармана ключи, положил на стол. — Дом в районе Лаурелес. Три комнаты, своя ванная, сад. Безопасный район, соседи приличные. И церковь в двух кварталах.
Камила посмотрела на ключи так, будто они были ядовитыми змеями.
— Откуда деньги, Мигель?
— Заработал.
— Чем? Тем же, чем и раньше?
Он не ответил. Она вздохнула, перекрестилась.
— Я не возьму эти ключи.
— Мама...
— Нет, слушай меня. — Голос её стал твёрдым, как сталь. — Я прожила в этом доме тридцать лет. Здесь родился ты, здесь умер твой отец. Здесь каждая трещина в стене помнит, как я молилась за тебя, когда ты был в тюрьме. Я не брошу этот дом.
— Но здесь опасно. Кали знают, где ты живёшь. В прошлый раз тебя похитили прямо отсюда.
— И ты меня спас. — Она подошла, взяла его лицо в ладони. — Mijo, я не боюсь за себя. Я боюсь за тебя. За твою душу. Деньги, которые ты зарабатываешь... они пропитаны кровью. Я не хочу жить в доме, купленном на кровь.
Дмитрий смотрел в её усталые, но непреклонные глаза. И вдруг понял: она не изменит решения. Не потому, что не хочет лучшей жизни. А потому, что для неё чистая совесть важнее чистых стен.
— Хорошо. Но я сделаю ремонт. Новую крышу, нормальный туалет, плиту. Это можно?
Она подумала, потом кивнула.
— Это можно. Но деньги пусть будут от фабрики. От легального бизнеса.
— Договорились.
Он обнял её — маленькую, хрупкую, но несгибаемую. И подумал, что, наверное, впервые в жизни встретил человека, которого не может ни купить, ни запугать.
Через три дня рабочие уже меняли крышу, а на подоконниках стояли десять новых горшков с геранью.
Церковь Санта-Мария де ла Эсперанса стояла на холме, глядя на трущобы сверху вниз. По воскресеньям здесь собирались женщины в чёрных платках и босоногие дети. Камила каждую неделю помогала раздавать еду — рис, бобы, иногда курицу.
Дмитрий пришёл забрать её после службы. Внутри пахло ладаном и старостью, свечи потрескивали перед статуей Девы Марии. Камила, усталая, но с ясными глазами, складывала пустые котлы.
— Mijo, помоги отнести.
Он взял котлы, и они вышли на паперть. Солнце слепило. И тут он её увидел.
Высокая, светловолосая, с кожей, не знавшей колумбийского солнца. Одета просто — серая блузка, длинная юбка, но ткань дорогая, и сидит как влитая. В руках — блокнот, на лице — вежливая улыбка, которая не затрагивала глаз.
— Простите, — сказала она на хорошем испанском с лёгким акцентом. — Я ищу сеньору Камилу Эррера. Мне сказали, она здесь помогает бедным.
Камила обернулась, открыла рот, но Дмитрий опередил:
— Моя мать устала. Если у вас вопросы, задавайте мне.
Женщина перевела взгляд на него. Оценила. Улыбнулась чуть шире.
— Ингрид Бергман. Я антрополог, изучаю социальные структуры в латиноамериканских трущобах. Ваша мать — уважаемый человек в Коммуне, я хотела бы поговорить с ней о жизни здесь.
Дмитрий смотрел ей в глаза. И потянулся — не физически, ментально. Тонкая нить завибрировала между ними. Способность, которую он тренировал каждую ночь, работала всё лучше. Образы хлынули в сознание: офис с флагом США на стене, папка с грифом «CONFIDENTIAL», его собственное лицо, обведённое красным. «Объект Рохас. Связан с наркотрафиком? Проверить контакты с левыми. Психотип: альфа-лидер, склонен к насилию. Вербовка маловероятна. Рекомендовано наблюдение».
Он моргнул, разрывая контакт. В висках кольнуло, но терпимо — прогресс по сравнению с первыми попытками, когда после чтения мыслей он валился с ног.
— В Коммуне не любят, когда чужие задают вопросы, сеньорита Бергман. Особенно такие красивые чужие.
Она чуть покраснела — или сделала вид.
— Я не враг, сеньор Рохас. Я просто хочу понять.
— Хорошо. Завтра в пять в кафе «Ла Пальма». Это нейтральная территория. Я расскажу вам о Коммуне.
— Я буду.
Она ушла лёгкой походкой, не оборачиваясь. Камила смотрела ей вслед, сжимая чётки.
— Она опасна, mijo. У неё глаза как у змеи — холодные.
— Знаю, мама. Поэтому я буду с ней говорить сам.
Он проводил мать домой и сразу нашёл Диего. Тот, как всегда, материализовался из тени.
— Светловолосая женщина. Гостиница «Нуэстра». Следи за каждым шагом. Но осторожно — она обучена замечать слежку.
Диего кивнул. Его способность «Камуфляж сознания» делала его идеальным наблюдателем.
— Если она агент, что мне делать?
— Ничего. Только наблюдать. Я сам решу, как с ней играть.
Рынок в Медельине — это хаос звуков, запахов и цветов. Крики торговцев: «Манго! Спелые манго!», «Курицы! Живые курицы!», «Лекарство от всех болезней!» — сливались в непрерывный гул. Пахло жареным мясом, специями, гниющими фруктами и человеческим потом.
Диего шёл сквозь толпу, невидимый. Его способность работала на полную: люди скользили по нему взглядом и тут же забывали. Он мог пройти в метре от родной матери — она бы не узнала.
У фонтана, на перевёрнутом ящике, сидела девушка. Тёмные волосы собраны
