землю без звука.
— Внутрь.
В доме темно и тесно. Коридор, несколько дверей, запах табака и старого дерева. Дмитрий чувствует их — трое или четверо, рассредоточены по комнатам. Страх, злость, напряжение. И ещё — в подвале, под ногами — спокойствие и молитву.
Мать.
Он движется вперёд.
Первый охранник выскакивает из боковой комнаты, вскидывает автомат. Дмитрий читает его движение за секунду до того, как палец коснулся спускового крючка. Выстрел — пуля уходит в стену. Второй — в грудь. Тело рухнуло.
Второй охранник умнее. Не высовывается, стреляет из-за угла, короткими очередями. Дмитрий прижимается к стене, чувствуя, как пули срезают штукатурку над головой.
— Граната! — кричит Педро от входа.
Дмитрий успевает отступить за угол, когда в коридор влетает граната. Ударяется о стену, отскакивает, катится по полу. Три секунды. Две. Одна.
Он не думает. Просто делает.
Что-то внутри рвётся наружу, подхватывает гранату, отшвыривает обратно — туда, откуда прилетела. И сразу мир темнеет на секунду — в ушах звенит, из носа течёт тёплая струйка крови. Дмитрий вытирает её тыльной стороной ладони, стараясь, чтобы Педро не заметил.
Взрыв разносит угол стены. Охранник мёртв.
Тишина. Только звон в ушах и запах горелого пороха.
— Что это было? — Голос Педро дрожит. Впервые за всё время.
— Фокус. — Дмитрий говорит ровно. — Я в тюрьме научился.
— В тюрьме такому не учат…
— А я в хорошей тюрьме сидел.
В коридор врывается Рауль — лицо в крови (не своей), глаза горят.
— Ты бы ещё танк остановил, — говорит он, тяжело дыша. — Или сразу звездолёт?
— Не искушай судьбу.
В конце коридора снова стреляют. Третий охранник засел за перевёрнутым столом, палит вслепую.
— Сдавайся, — кричит Дмитрий. — Останешься жив.
В ответ — очередь. Пуля задевает плечо, распарывает рубашку, но не кожу.
— Твоя смерть.
Он шагает в коридор.
Пули летят в него — но он видит их. Каждую. Четыре штуки. Двигаются медленно, будто в густом сиропе. Уклоняется — не думая, просто зная, куда встать. Одна проходит в сантиметре от виска, обжигает кожу.
Потом он рядом. Рука охранника, сжимающая автомат, хрустит, ломаясь в локте. Второй удар — в челюсть. Третий — в солнечное сплетение.
Тело оседает на пол.
Рауль влетает в коридор.
— Чисто?
— Подвал. — Дмитрий уже бежит к лестнице. В голове гудит, перед глазами плывут круги. Не больше двух фокусов за ночь. Иначе рухнешь.
Дверь в подвал заперта на тяжёлый засов. Дмитрий дёргает — не поддаётся. Бьёт ногой, потом плечом. Дерево трещит, но держится.
— Отойди.
Рауль бьёт в дверь всем телом — и она вылетает из петель, разлетается в щепки. Даже не охнул, хотя плечо снова кровоточит.
В подвале темно и сыро. Слабый свет падает откуда-то сверху, выхватывает из темноты фигуру у дальней стены. Камила сидит на земле, связанная, с кляпом во рту. Увидев сына, стонет сквозь ткань.
Дмитрий падает на колени. Руки дрожат, когда он разрезает верёвки. Кляп летит в сторону.
— Mijo…
— Я здесь, мама. Я здесь.
Она обнимает его. Тело сотрясают беззвучные рыдания. Он держит её, гладит по голове, шепчет что-то бессмысленное.
— Жива. Ты жива.
— Я знала, что ты придёшь. Знала.
Наверху прогремели выстрелы — Рауль добивает тех, кто ещё шевелится. Дмитрий зажимает уши матери, прижимает её голову к груди.
— Не смотри. Не слушай.
Когда всё стихает, он поднимает её на руки — лёгкую, как перо — и несёт наверх. В доме пахнет кровью и порохом. На полу — тела. Камила не открывает глаз.
Педро стоит у входа, держит за ворот пленного — молодой парень трясётся мелкой дрожью.
— Этот четвёртый, живой. — Педро усмехается. — Бросил оружие, когда увидел, что ты делаешь с пулями. Сказал, что ты дьявол.
— Я не дьявол. — Дмитрий смотрит на парня. — Я просто очень занятой человек.
Он передаёт мать Раулю.
— Отвези её к Карлосу. В безопасное место. Я догоню.
Рауль кивает, осторожно подхватывает Камилу. Она открывает глаза, смотрит на сына.
— Ты придёшь?
— Скоро. Обещаю.
Машина скрывается за поворотом. Дмитрий поворачивается к пленному.
Парень молодой, лет двадцати. Испуганные глаза, дрожащие губы. Обычный наёмник. Таких Дмитрий видел сотни — в Афгане, в девяностых, здесь. Все одинаковые.
— Хочешь жить?
Парень закивает.
— Тогда говори. Кто послал? Где остальные?
— Эль-Акула. — Голос срывается на писк. — Он сам приказал. Сказал, что вы не посмеете… что ваша мать…
— Где он сейчас?
— В городе. На складе в промзоне. Там главный склад. Там всё — товар, деньги, оружие. И Акула там.
Дмитрий смотрит в его глаза. И читает мысли. Они лезут в голову липкими щупальцами, оставляя послевкусие чужого страха — будто проглотил что-то протухшее. Страх настоящий. И правда.
— Кто в моих людях работает на вас?
Парень замирает.
— Я не…
— Говори.
— El Chino. Молодой парень, недавно к вам пришёл. Завербовали через семью. Сказали — убьют мать, если не будет сливать информацию.
Дмитрий кивает. El Chino — тощий, вечно нервный, слишком услужливый. Теперь всё встало на свои места.
— Отпустите меня? — Парень почти плачет.
— Скажешь Акуле: война — плохой бизнес. Скажешь, я готов к миру. Но если он тронет мою семью ещё раз — я убью не только его. Я убью всех, кто носит его фамилию. Передашь?
— Да. Да, передам.
— И ещё. — Дмитрий шагает ближе. Парень пятится, упирается в стену. — То, что ты здесь видел… как пули летят мимо, как граната вернулась… ты забудешь. Потому что если расскажешь — я узнаю. И тогда ты умрёшь долго. Акула тебя не спасёт. Даже не попробует.
Дмитрий сосредотачивается, глядя в глаза парню. Чужая память — яркое пятно страха и удивления — отзывается тупой пульсацией в висках.
Забудь.
Память смазывается, блекнет, превращается в мутный сон. Не стирается полностью — становится похожей на дурной бред после пьянки.
— Беги.
Парень срывается с места, спотыкаясь, исчезает в темноте. Педро смотрит на Дмитрия с недоумением.
— Что ты с ним сделал?
— Подарил шанс выжить. Если расскажет — ему не поверят.
— Ты
