почти невидимый даже на открытом месте.
— Ворота открываются в двадцать два ноль-ноль, — прошептал Диего. — Смена заезжает через пятнадцать минут. В это время старые охранники уже выходят, новые ещё не заняли позиции. Тридцать секунд — внутри только четверо, и они перекуривают у задней стены.
— Уверен?
— Я видел три смены. Каждый раз одно и то же.
Дмитрий кивнул. В голове прокручивался план: две группы. Рауль с двумя бойцами идёт на ворота. Он с Диего — через дыру в заборе с восточной стороны. Педро остаётся с машинами на отходе.
— Если что-то пойдёт не так — уходим. Товар не стоит наших жизней.
Диего не ответил. Он никогда не отвечал на такие слова.
В 22:05 они были внутри.
Дмитрий двигался бесшумно, используя каждую тень, каждую неровность. Обострённые чувства — мир замедлился, краски стали ярче. Он слышал дыхание охранников за сорок метров. Чувствовал запах их пота и дешёвого табака. Видел в темноте как днём.
Первого взял со спины — рука на рот, резкое движение, нож между рёбер. Тело опустилось без звука. Диего убрал второго так же тихо.
Третьего и четвёртого нашли у задней стены. Перекидывались шутками, не подозревая, что смерть рядом. Дмитрий сделал знак Раулю — тот замер у ворот.
— Сейчас, — шепнул Дмитрий.
Они вышли из тени одновременно. Дмитрий — в левого, Диего — в правого. Удары синхронные, быстрые, смертельные.
— Рауль, заходи.
Пикап въехал на территорию. Бойцы выскочили из кузова, открыли заднюю дверь склада.
Внутри пахло химикатами и сыростью. На стеллажах рядами лежали кирпичи в полиэтилене. Дмитрий взрезал один — белый порошок, чистый, мелкий.
— Грузите.
Бойцы работали быстро, сноровисто. Сорок килограммов упаковали в мешки, забросили в кузов. Меньше семи минут.
— Уходим.
Они уже выезжали, когда один из охранников — тот, что Дмитрий посчитал мёртвым, — вдруг зашевелился. Раненый, но живой. Рука тянулась к автомату.
— Рауль!
Но Рауль был впереди, за воротами.
Пуля ударила в борт пикапа в метре от головы Дмитрия. Вторая — в колесо. Третья должна была попасть в Рауля, который обернулся на крик.
Дмитрий не думал. Просто сделал.
Что-то внутри рванулось, выплеснулось наружу. Пуля, летевшая в грудь друга, дёрнулась, изменила траекторию, врезалась в стену склада.
— Чё за… — начал Рауль.
Дмитрий уже был рядом, толкнул его в кабину.
— Газу!
Пикап рванул с места, подпрыгивая на ухабах. Сзади — крики, выстрелы. Но они уже скрылись в темноте.
В кузове, среди мешков с кокаином, Дмитрий сжимал дрожащие руки. Пустота внутри — будто из него вынули что-то жизненно важное.
Это только начало.
Через три дня сорок килограммов были в Буэнавентуре. Упакованные в пластик, залитые рыбьим жиром. El Viejo, старый контрабандист с лицом, изъеденным солью и ветром, молча принял груз, кивнул Педро.
— Через две недели будут в Мексике. Оттуда — в Майами.
— Деньги?
— Как обычно. Половину сейчас, половину после продажи.
Через месяц на счёт подставной компании в Панаме легли шестьсот тысяч долларов. Хосе, сидя в задней комнате «Эль Ринкона», пересчитал их трижды, прежде чем поднять глаза.
— Этого хватит на двадцать процентов фабрики. Остальное…
— Остальное — на недвижимость. — Дмитрий пододвинул список адресов. — Дома в центре, которые сейчас продаются за бесценок. Через три года будут стоить в десять раз дороже.
— Откуда знаешь?
— Я читаю газеты.
Хосе не поверил, но спорить не стал.
Ночью, когда город затихал, Дмитрий оставался один в своей комнате. Сидел на полу, скрестив ноги. Перед ним на одеяле лежала монета.
Он смотрел на неё, сосредоточившись. Пытался повторить то чувство, которое накрыло на складе. Тогда — на пределе адреналина, в долю секунды. Теперь нужно было понять, как это работает без смертельной угрозы.
Сначала ничего не выходило. Монета лежала неподвижно, тускло поблёскивая в лунном свете.
Вдох-выдох. Представь, что она связана с тобой нитью. Толкни.
Монета сдвинулась на миллиметр.
Дмитрий открыл глаза, посмотрел на руки. Внутри — ощущение, будто держишь в кулаке что-то тяжёлое, неуклюжее. Расслабился, выдохнул, попробовал снова.
Монета покатилась по одеялу, остановилась у края.
Он улыбнулся. Впервые за этот месяц.
Потом попробовал другое. Прикрыл глаза, прислушался. В доме напротив молодая женщина укачивала ребёнка, напевала колыбельную. Этажом выше старик ворчал на жену, которая никак не могла найти очки. Где-то далеко лаяли собаки.
А потом он услышал мысли.
Они были не словами — чувствами, образами, обрывками. Женщина думала о муже, который не вернулся домой. Старик — о молодости, о работе, о том, что всё прошло. Собаки — о голоде и холоде.
Дмитрий открыл глаза. В голове шумело, но это была не боль — информация. Он понимал: может настраиваться на эти волны, как радиоприёмник. Вопрос — как не захлебнуться в чужой боли.
На следующий день он купил газеты. Четыре штуки: «El Tiempo», «El Espectador», вчерашнюю «The New York Times» и мексиканскую «La Voz». Продавец удивился — в Коммуне-13 никто не читал иностранную прессу.
Дмитрий сел на скамейку в сквере, развернул первую.
Поначалу всё шло по знакомой канве. Кэмп-Дэвид, мир между Египтом и Израилем. Иран, протесты против шаха. Рим, смерть папы Иоанна Павла I — всего месяц на престоле. Совпадало с его памятью.
А потом он увидел заметку в «Times».
«Strange energy signature detected over Karachi — U.S. denies involvement».
Спутники NORAD засекли аномальный выброс радиации над Пакистаном. Пентагон назвал это природным явлением. Но в конце статьи была приписка, от которой Дмитрий замер:
*«Аналогичные выбросы фиксировались в 1962 году над Нью-Йорком, в 1970-м — над Хиросимой, и в 1975-м — над Лондоном. Некоторые эксперты связывают их с сообщениями о людях со сверхспособностями»*.
Он перечитал три раза. 1962-й, 1970-й, 1975-й. Те же годы, что в комиксах, которые он смотрел с дочерью.
Не может быть.
Он взял «El Espectador». На второй полосе — статья о профессоре Чарльзе Ксавьере. Тот выступал в Конгрессе США на прошлой неделе. Газета называла его шарлатаном и опасным радикалом.
Но Дмитрий узнал это лицо. Лысый, в инвалидном кресле, с пронзительными
