в котором растворяли порошок, а потом выделяли обратно. Кофе, пахнущий так сильно, что собаки не могли учуять порошок.
Он видел эти технологии в документальных фильмах, читал отчеты DEA. Его IT-компания разрабатывала системы безопасности для портов, и он знал слабые места. Знал, как провезти товар, не привлекая внимания. Тогда это была просто информация. Теперь — оружие.
— Это не всё. — Он поднял глаза. — Мы не будем просто торговать. Мы построим империю. Белую империю. Недвижимость, отели, текстильные фабрики. Отмоем деньги так, что никто не найдет концов. Купим полицию, купим мэрию, купим судей. Станем частью этого города, его плотью и кровью. И когда придут американцы, они увидят не наркоторговцев. Они увидят бизнесменов, филантропов, столпов общества.
За столом молчали.
— Откуда ты это знаешь? — спросил Хосе. Голос спокоен, но в глазах — удивление. — Откуда ты знаешь про пластик, про кофе? Этого никто не делает.
— В тюрьме много времени думать, — сказал Дмитрий. — И учиться. Я читал. Всё, что мог найти. Химию, финансы, логистику. Три года — это много времени, Хосе.
— Три года, — Хосе покачал головой. — Три года, чтобы стать гением.
— Или чтобы сойти с ума, — усмехнулся Педро. — Но ты не выглядишь сумасшедшим.
— Я не сумасшедший. Я просто хочу выжить. И я хочу, чтобы вы выжили.
Он откинулся на спинку стула. Рауль смотрел с обожанием, как всегда. Хосе — с осторожным интересом. Педро — с недоверием, которое начинало таять. Диего — с пустотой, за которой скрывалось что-то неуловимое.
— Ты стал другим, Мигель, — сказал Педро.
— Я стал тем, кем должен был стать. — Дмитрий обвёл их взглядом. — Вопрос в том, готовы ли вы идти за мной?
Рауль поднял стакан первым.
— Я с тобой, hermano. До конца.
Хосе кивнул, медленно, обдуманно.
— Я хочу увидеть эти схемы. Если они работают… я с тобой.
Педро усмехнулся, покачал головой.
— Ты всегда был безумцем, Мигель. Но твое безумие нас ещё не подводило. Я в деле.
Диего молча поднял стакан. Его лицо ничего не выражало, но Дмитрий чувствовал — он тоже с ним.
Дмитрий поднял свой стакан.
— Тогда за новую жизнь. За империю, которую мы построим. За то, чтобы наши матери больше никогда не работали. За то, чтобы наши дети не знали голода. За нас.
Они выпили. И в этот момент Дмитрий Могилевич — бывший офицер, бывший бандит, бывший бизнесмен, человек из другого времени — понял: игра началась.
Ночью Дмитрий не спал.
Он лежал на узкой койке в комнате матери, смотрел в потолок и слушал город. Медельин не затихал никогда. Где-то играла музыка, кто-то смеялся, кто-то ругался, где-то лаяли собаки и плакали дети. Жизнь шла своим чередом, не зная, что в ней появился новый игрок.
Он встал, натянул джинсы, вышел на улицу. Ночь теплая, влажная, звездная. Луна висела над горами, заливая трущобы серебристым светом.
Дмитрий шёл, не зная куда. Ноги несли его по узким улочкам, мимо спящих домов, мимо закрытых лавок, мимо церкви, где тускло горела лампада. Он думал.
О дочери, которая осталась в 2024-м. Светловолосая девочка с его глазами. Теперь ей уже за тридцать. У неё своя жизнь, свой муж, свои дети. Он не видел внуков. Она не хотела его видеть. И правильно. Он был плохим отцом. Сначала война, потом бандиты, потом тюрьма. А когда очнулся — было поздно.
Она не простила.
Он поднял голову к звёздам. Интересно, знает ли кто-нибудь в этом мире, что прямо сейчас, в этот самый момент, где-то над Атлантикой летит спутник, который через десять лет станет частью GPS? Что в Калифорнии двое парней по имени Стив и Стив собирают в гараже первый компьютер, который изменит всё? Что в СССР, в Горьком, его мать ещё жива, а он сам — Дмитрий Могилевич — ещё школьник и не понимает, что такое война?
Мысль была до тошноты абсурдной. Но от того не менее реальной. Он был призраком из будущего. И это будущее нужно было использовать.
Может, здесь, в этом времени, я смогу начать заново? Не будет дочери, но будет… что?
Мысль оборвалась. Дмитрий услышал шаги. Трое. Сзади. Идут быстро, нагло, не скрываясь. Он замедлил шаг, позволил им нагнать.
— Эй, парень. — Голос хриплый, прокуренный. — Есть что-нибудь в карманах?
Он обернулся. Трое. Молодые, лет по двадцать-двадцать пять. Грязные, тощие, с безумными глазами. У одного в руке нож, у второго — кусок трубы, третий — с пустыми руками, но Дмитрий видел, как он прячет что-то за спиной. И слышал их мысли — мутные, пьяные, агрессивные: «Богатый, сука, наверняка что-нибудь припрятал». «Сопротивляться не будет, таких бить легко». «Если дернется — режь, не боись».
— Денег нет, — сказал Дмитрий спокойно. — И желания драться тоже.
— А нам показалось, есть, — усмехнулся тот, что с ножом. — Давай, выворачивай карманы. И пойдешь себе.
Дмитрий смотрел на них. Три года в тюрьме, три года без драки. Тело Мигеля молодое, сильное, но не тренированное. Его тело, Дмитрия, было другим. Старым, но умелым. Сейчас они смешались — молодость и опыт, сила и техника.
— Не надо, — сказал он. — Разойдемся.
Парень с трубой шагнул вперед, замахнулся. Дмитрий видел движение замедленно — как в армии учили, когда пули летят мимо, а время растягивается. Ушёл от удара, схватил парня за руку, дернул на себя, ударил коленом в пах. Тот сложился, выронил трубу. Второй, с ножом, пошёл в атаку — Дмитрий перехватил руку, вывернул, ударил в челюсть. Кость хрустнула, парень отлетел к стене. Третий, тот, что с пустыми руками, выхватил из-за спины нож — второй.
Дмитрий увидел его движение с той же жуткой отчетливостью. Лезвие летело к груди, блестело в лунном свете. Он мог бы уклониться. Мог бы перехватить руку, сломать, обезоружить. Но что-то внутри подсказало: не надо. Просто отойди.
И он отошёл. На шаг. Нож прошёл в сантиметре от груди, распорол рубашку, но не коснулся кожи. Парень потерял равновесие, пошатнулся. Дмитрий ударил — раз, два, три. В голову, в солнечное сплетение, в голову. Тело рухнуло на землю.
Тишина.
Дмитрий стоял над тремя поверженными. Руки дрожали. Не от страха — от адреналина. В груди что-то пульсировало, горячее, темное.
