что-то еще. Какая-то сила. Способности, которых не может быть.
Он открыл глаза. На лице — ни страха, ни паники. Только холодное, спокойное понимание.
Я умер раз. Я не собираюсь умирать второй раз.
Значит, играем.
Утром его вывели.
Процедура привычная: подпись в журнале, справка об освобождении, личные вещи в пакете. Потертые синие джинсы, дешевая рубашка, ботинки на тонкой подошве. И сто песо, которые он спрятал перед арестом.
— Надолго не задерживайся, Мигель, — усмехнулся охранник, протягивая бумаги. — Такие, как ты, быстро возвращаются.
Дмитрий посмотрел ему в глаза. Охранник отвел взгляд первым.
Что-то в нем изменилось. Страшно стало.
— Не в этот раз, — сказал Дмитрий тихо. Слова повисли в воздухе, как приговор.
Он вышел за ворота и вдохнул.
Воздух — влажный, теплый. Пахло зеленью и почему-то кофе. Медельин. Город в долине, город вечной весны. В 2024-м он бывал здесь пару раз по делам — современный, шумный, опасный. В 1978-м он был другим. Беднее. Чище. Наивнее.
Дмитрий знал, чем всё это кончится. Президент Колумбии Альфонсо Лопес Микельсен всё ещё пытается бороться с наркотрафиком, но его дни сочтены. Скоро придут другие. Американцы пока смотрят сквозь пальцы — Вьетнам не забыт, энергетический кризис душит экономику. Но уже через два года администрация Картера запустит программу «Кондор». Всё изменится.
У него было преимущество: он знал, что будет. И знал, когда это случится.
— Hermano!
Огромная тень закрыла солнце. Дмитрий не успел среагировать — его схватили, подняли в воздух, сжали в объятиях.
— Рауль, — сказал он. Имя вырвалось само, из памяти Мигеля.
Рауль Мендоса был огромен. Под два метра ростом, плечи шире дверного проема, руки как стволы деревьев. Но в глазах стояли слезы. Настоящие, мужские. Он даже не пытался их скрыть.
— Ты вышел! Ты наконец вышел!
Дмитрий чувствовал его силу. Рауль мог бы раздавить его, как спичку, но держал осторожно, почти нежно. И еще кое-что: когда Рауль прижал его к себе, Дмитрий вдруг ощутил исходящее от него тепло, почти жар. И смутную, неоформленную эмоцию: «Живой. Слава Богоматери, живой. Теперь всё будет хорошо». Мысль была не словами — скорее образом. Но Дмитрий уловил её так же ясно, как если бы Рауль произнёс вслух.
— Поставь меня, бык, — сказал Дмитрий. И это прозвучало почти тепло.
Рауль опустил его на землю, всё еще сжимая плечи. Смотрел в лицо, будто проверял — тот ли это человек.
— Ты изменился, — наконец сказал он.
— Три года в тюрьме меняют.
— Нет. Не так. Глаза другие. Будто… будто ты видел что-то, чего я не пойму.
Он чувствует. Рауль всегда был слишком чувствительным для своего размера. Зверь с душой ребенка.
— Много времени было подумать, — сказал Дмитрий. — Рассказывай, что здесь было.
Они сели в старый пикап, припаркованный у ворот. Рауль за руль, Дмитрий рядом. Двигатель чихнул, завелся. Покатили по горной дороге.
— Мир изменился, hermano, — начал Рауль. — Пока ты сидел, здесь… кокаин. Американцы жрут его как конфеты. Наши, кто не ленивый, начали возить. Деньги рекой. Но те, кто успел первыми, уже захватили всё.
— Кали?
— Кали. — Рауль сплюнул в окно. — Они теперь хозяева. Маршруты, лаборатории, связи в Штатах. А наши — те, кто остались верны — мы как нищие на празднике жизни.
— А где остальные? Хосе, Диего?
— Ждут. Мы все ждали, когда ты выйдешь. Карлос в Боготу уехал, ищет связи. А мы… держимся как можем. Но долго не продержимся.
Дмитрий смотрел на горы за окном. В голове крутились цифры, схемы, планы. Он знал, что будет с Колумбией в следующие десять лет. Знал, кто станет королем, кто падет, кто продаст, кто умрет. Знал, как заработать миллиарды на белом порошке — и как потерять всё, если не быть умнее.
— Не продержимся, — повторил он. — Значит, не будем держаться. Будем наступать.
Рауль посмотрел с удивлением.
— Ты не шутишь?
— Я никогда не шучу, когда речь о деньгах. И о жизни.
Пикап въехал в Медельин. Город раскинулся в долине — зеленый, яркий, с красными крышами и белыми церквями. В 1978-м он еще не был столицей кокаина. Это было начало. И Дмитрий знал: у него есть шанс стать не просто игроком. Он может стать тем, кто задает правила.
Они свернули в Коммуну-13. Трущобы взбирались по склонам холмов, домики лепились друг на друга, как птичьи гнезда. Узкие улочки, вездесущая грязь, дети, играющие в футбол на разбитой дороге. И запах — запах бедности, который не выветривается никогда.
Дмитрий узнавал это место. Память Мигеля подсказывала каждую улочку, каждый дом, каждое лицо.
— Мать знает, что я выхожу?
— Я ей не говорил. Хотел, чтобы это был сюрприз.
Дмитрий кивнул. Сердце билось быстрее. Не его — Мигеля. Чужая память, чужие чувства, чужая любовь. Но боль была настоящей.
Они остановились у маленького дома. Стены выкрашены голубой краской, которая давно облупилась. Перед входом — цветы в старых горшках. Герани. Как в России. Дмитрий усмехнулся — даже здесь, на другом конце мира, герани.
— Иди, — сказал Рауль. — Я подожду.
Дмитрий подошел к двери. Постучал. Тишина. Потом шаги — медленные, тяжелые. Дверь открылась.
Женщина на пороге была стара. Не по годам — по жизни. Сорок восемь лет, но выглядела на все шестьдесят. Лицо в морщинах, руки в трещинах. Глаза усталые, но живые. Смотрела секунду, другую. А потом узнала.
— Mijo…
Она шагнула вперед, обняла. Крепко, по-матерински. Так, что невозможно дышать. Плакала, смеялась, что-то говорила — слов не разобрать. А Дмитрий стоял и чувствовал, как по щеке течет слеза. Не его — Мигеля. Но боль была общая.
— Я здесь, мама. — Голос чужим ртом. — Я вернулся.
Она отстранилась, посмотрела в лицо. Глаза усталые, но острые. Она всегда видела его насквозь.
— Ты изменился, — сказала она. Те же слова, что и Рауль. — В тебе что-то… другое.
— Я стал старше, мама.
—
