По уставу — один длинный.
— Ветер здесь сносит на полверсты в одну сторону. Против ветра ты его не услышишь.
Ефрейтор провёл ребром ладони по ремню, разглаживая.
— Тогда два коротких, товарищ капитан. Два не спутаешь.
— Два коротких — это «вижу противника».
— У нас в полку было наоборот.
— У нас не полк.
Кондратьев помолчал. Он смотрел не на Воронина, а на верх балки, где ещё держалось светлое.
— Товарищ капитан, а кто последним идёт?
Разговор был не про свисток и не про устав, и оба это знали. Воронин ответил не сразу.
— Кто ближе к пулемёту, тот и последний.
— Понял.
На этом они и остановились. Два коротких — отход, один длинный — сбор.
Ночью Воронин принял три решения.
Первое: выходить в эту же ночь, не давая суток на привыкание. Клин шёл быстрее, чем они успевали устраиваться, и сутки стоили того, что можно было не увидеть вовсе.
Второе: идти двумя группами врозь, сбор по ориентиру и времени. На людях они этого не отрабатывали ни разу.
Третье: Савчук со своим хозяйством уходит с Третьяком — узкое место было на той дороге. Значит, при себе он оставлял троих.
Машины он приказал оставить при узле и не заводить без него.
За это решение он был спокоен ровно до тех пор, пока не сообразил, что теперь весь их счёт ложится в ночь, а ночи в июле — три с половиной часа, и половина уходит на дорогу обратно.
* * *
Вышли в половине двенадцатого.
Шлях на Каменку оказался не дорогой, а веером. Колеи разошлись по степи на полверсты, и по какой из пяти шли последними, понять было нельзя.
Шли ходко. Круглов впереди, Кондратьев замыкающим, Дегтярёв в середине. У Воронина была самозарядная, у остальных автоматы, и автоматы на ходу приходилось придерживать, чтоб не били по бедру. Луна поднялась к часу, и стало видно каждую былку на скате.
— Ложись.
Прошли повозки. Их было слышно раньше, чем видно: сухой ход по твёрдому, лошадиный шаг, чужой говор вполголоса.
Воронин лежал и считал интервалы.
К трём начало сереть. Он повернул в промоину, приказал зарыться в тень и не двигаться.
Тень в степи — не полоса. Она предмет, и она уходит. За ней переползали.
Днём было хуже, чем ночью.
С одиннадцати наблюдать стало нельзя. Воздух над землёй пошёл слоями, дальний курган поплыл и раздвоился, бинокль показывал воду там, где её не было. Лежали.
Пить хотелось непрерывно. Вода в фляге нагрелась до тела и не утоляла: её пили, и хотелось сильнее. У Дегтярёва к полудню лопнула губа поперёк.
Пыль стояла над обеими дорогами весь день.
Она и была главным, что они видели, и по ней Воронин учился читать эту землю заново.
Столб от гусениц был выше и держался дольше. От колёс — плотнее и ниже. Конная повозка давала короткий, оседающий за минуту.
К двум часам над южным шляхом встал высокий и долгий, и он определил гусеницы.
Это была первая его ошибка, и стоила она полдня.
Через час стало видно: шёл гурт. Скот гнали на восток, и пыль от копыт стояла густо и высоко, и держалась столько же, сколько от машин.
Он навёл бинокль ещё раз, нашёл голову гурта и записал поправку на обороте бланка: столб от скота держится как от техники, различать по времени прохождения.
Второй ошибки он себе позволить не мог. К вечеру он перестал верить глазу и стал считать по времени: сколько идёт от кургана до столба с оборванным проводом.
Карта врала.
Балка на ней была одна, а их оказалось три. Хутора, обозначенного на бумаге, не было вовсе. Колодец, отмеченный в двух верстах, был засыпан ещё до войны.
Довоенную школьную карту, снятую с крюка в московской раздевалке, Воронин сложил и убрал. Здесь она годилась только на то, чтобы понять, чего нет.
Во вторую ночь они не взяли ничего.
Колонна шла плотно, с охранением, и на неё было бы жалко потратить четверых. Обоз на конной тяге не знал ничего, кроме своего маршрута до темноты.
А в третьем часу по шляху пошёл одиночный мотоциклист.
Он шёл небыстро, светя себе синей щелью фары, и было слышно, как он переключается на подъёме. Кондратьев уже лежал, выставив ствол, и вёл его. До мотоциклиста было шагов сорок.
Воронин положил ладонь на кожух и подержал.
Мотоцикл прошёл, отработал на подъёме, стих за перегибом.
Кондратьев подождал, пока совсем стихнет, и сплюнул в пыль.
— Он же связной, товарищ капитан.
— Он связной роты. — Воронин убрал руку. — А нам нужен номер соединения. За связного нас начнут искать сегодня, а искать будут там, где мы завтра ляжем.
Три отказа за одну ночь. А ночь стоила того, что клин ушёл ещё на двадцать вёрст.
К утру четвёртого Воронин понял, что делает не то.
Он держал место, где немец хотел проехать. А держать надо было место, где немец обязан остановиться.
Такое место в степи одно.
Ставок нашёлся к полудню, у хутора в шесть дворов, — единственная неразбитая вода на десять вёрст. Они легли в промоине над ним и получили то, чего не давали трое суток на дорогах: наблюдение вплотную.
К воде подходили по очереди, и очередь была порядком, а не толчеёй. Воронин видел знаки на бортах. Видел, что машины идут порожняком на запад и гружёные на восток. Видел, как за колёсной колонной, отстав на полдня, тянется пехота на конной тяге, и лошади у неё нехороши.
Он лежал и складывал.
Впереди ушли колёса и гусеницы. За ними — разрыв. Тело колонны идёт шагом лошади и отстало на десятки вёрст. Между остриём и телом — пустое место, в котором нет никого, кроме таких, как они.
Это было то, за чем он ехал. Не всё; но это можно было принести в руках.
К вечеру к воде подъехала легковая, и с ней двое верхом.
Взять её было можно.
Воронин просчитал это трижды и отказался. Не потому, что опасно, — потому, что взять означало закрыть дорогу для всех остальных, а живого надо было тащить двадцать вёрст по июлю, и он не довёз бы.
Пили по очереди. Круглов стоял в прикрытии, наверху промоины, и не спускался.
Уходили в темноте. Перед выходом Воронин спросил:
— До той промоины сколько?
Круглов посмотрел из-под ладони. Скат под меловым выходом дрожал, и две щели в
