раму. Всё, что шло за ней, встало.
Через двадцать минут по колонне пошли трое из дорожной службы. Поглядели. Померили палкой. Завернули поток низом, в объезд, на грунт мимо трубы.
Первая машина по объезду прошла в восемь ноль пять. Одиночная, подвоза, борт открыт.
— Берём? — одними губами спросил Кондратьев.
— Он возит от себя и к себе. Нам нужен тот, кто перестал возить.
Легковая не появилась ни в восемь пятнадцать, ни в половине девятого.
В девять по объезду прошла ремонтная летучка. Та самая ночная смена, что должна была уйти в пять и застряла на аврале. За ней потянулись ещё двое. Низина у трубы перестала быть пустой.
Отзыв придёт раньше. Линию с утра заняли дорожники. Кто хватится машины, полезет в провод сразу.
Два часа превратились в час.
Кондратьев подполз ближе.
— Товарищ капитан. Возьмём выше, на гребне. Там их видно за версту, и до посадки двести шагов.
— Кто ходил на гребень?
Ефрейтор не ответил.
— Там никто не ходил. Не берём.
Он сказал это без нажима, тем же голосом, каким час назад спрашивал про сроки.
Легковая вышла из-за поворота в девять сорок.
Дальше всё пошло на счёт.
Машина съехала на объезд. Качнулась на колее. Сбросила ход у воды, где грунт мокрый и где сбрасывает всякий.
Савчук поднялся из бурьяна в шести шагах и бросил под передний мост. Не заряд — кусок рельса.
Мотор захлебнулся.
Шофёр потянулся вниз, под сиденье. Кондратьев достал его через борт раньше, чем тот нашёл, за чем тянулся. Рука так и осталась внизу.
Второго Воронин выдернул за плечо и посадил у колеса, лицом к машине. Немолодой. В очках.
Тот не кричал. Он часто дышал. Очки съехали набок, и он попробовал поправить их уже связанными руками.
Машину взяли целиком. Бросить её значило дать знать через десять минут.
Руденко сел за руль, свёл её накатом в камыш и загнал в тростник глубже, чем считали.
Шофёра стащили с подножки и снесли в воду под трубой, вдвоём, за ноги и под мышки. На это ушло четыре минуты, которых не было.
Воронин посмотрел на след. Найдут не к вечеру. К полудню.
Сошко полез в машину за портфелем.
Он вытащил его левой, как вытаскивал всё последний месяц. Уверенно, коротко, без замаха.
Вторая сумка, брезентовая, лежала глубже, у ног пассажира. Её он взял правой. Левая была занята.
Правая не удержала.
Сумка ушла с подножки в воду — в ту самую воду, которую они сами и спустили ночью из канала, — и в жиже под трубой её не стало сразу.
Сошко шагнул следом.
— Стой.
Он стоял по колено и шарил рукой. Вода была мутная от ила.
От поворота, за перегибом, пошёл мотор.
— Сошко. Стой.
Он вышел. Прижал правую к боку, как прижимал всегда.
Вторая сумка осталась в воде.
Руденко провёл пальцем по нижней кромке чужого бензобака, глянул на палец и снял с задка две канистры.
Книжку и половину жетона у шофёра Воронин забрал сам. По своему же порядку, заведённому в балке.
Уходили не тем маршрутом, который готовили: готовый вёл мимо хутора, а в хуторе с утра стояли.
Немец шёл сам. Тяжёлый, в годах. На третьей сотне шагов начал спотыкаться.
До темноты его придётся вести. После темноты — тащить.
До плеча было десять вёрст, и пройти их следовало к четырём утра.
* * *
День они пролежали в поливном канале.
Канал зарос камышом в рост человека, дно было илистое, вода стояла тёплая и пахла тиной. Место годилось только одним: сверху его не видели, а с грейдера, до которого было триста шагов, не видели тем более.
Воды здесь оказалось слишком много, и вся она была не та. Пили через тряпку, натянутую на горло фляги. Мокрое сохло на теле медленно и потом отдавало болотом, и Воронин запретил лезть в воду по пояс всем, кроме дозорных.
Немца поили часто и понемногу, с руки. Флягу ему не давали.
К полудню он перестал потеть, и Воронин велел Дегтярёву посадить его в тень камыша и мочить ему затылок.
Первый подход был в одиннадцать.
Воронин сел напротив на корточки, положил перед собой его же документы и начал не с частей и не с направления, а с того, где тот ночевал в последний раз и сколько ехал.
Немец отвечал. Он отвечал охотно и подробно, и на четвёртой минуте стало ясно, что подробность эта ничего не стоит: он рассказывал про дороги, про то, где кормили, про поломку под Каменкой. Про то, зачем он ехал, он сказал одно, и это одно было единственным, что он отдал за весь день:
— Разгрузку перенесли. Возить стало вдвое дальше. И в другую сторону.
Больше двадцати слов подряд он не произнёс ни разу.
Второй подход был в третьем часу, и после него Воронин уже знал, что спрашивать больше не о чем.
Он спросил про номер части, и немец назвал номер. Он спросил, кому подчинена его команда, и немец назвал, и это было честно, и это ничего не давало: команда подчинялась службе, служба возила, а куда и зачем шли те, кому она возила, квартирьер не знал и знать не должен был.
Воронин перестал спрашивать.
Он взял того, кто возит, приняв за того, кто знает.
Он возит и не знает.
Тогда Воронин занялся бумагами.
Пропуск дал маршрут за неделю: отметки комендатур стояли одна под другой, с числами и часами, и по ним без всякого допроса читалось, где эта команда ночевала в понедельник, где стояла во вторник и на сколько её задержала поломка под Каменкой, о которой немец так охотно рассказывал час назад. Часы в отметках шли на час раньше, чем на его собственных: этот тыл держал своё время. Тоже цифра — запомнить и впредь на неё поправляться.
Приказ на марш и солдатская книжка убитого шофёра дали войсковой штамп и пятизначный номер полевой почты. Номер сам по себе не значил ничего: он значил только то, что все бумаги с ним относятся к одному соединению.
А потом Воронин разложил на коленях накладные.
Их было девять, все на горючее, все за последние двенадцать дней, и на каждой стоял адрес пункта выдачи — не части, которой везут, а места, где ей нальют.
Он читал их дважды. На третий раз он взял карандаш и выписал пункты подряд, по числам.
Все девять были выписаны одной службой
