ни у кого.
* * *
Восьмого они лежали над сквозной дорогой с рассвета.
Дорога с ночи стала другой: по ней шли уже не порожняком и не гуртом, а плотно и в обе стороны, и это значило, что тыл здесь установился и что своих западнее Оскола больше нет.
К девяти прошла колонна с охранением. В середине её шла легковая.
Воронин повёл бинокль и на двести шагов увидел лицо — единственное лицо противника за семь суток. Немолодой, в очках, без фуражки, сидел сзади. На коленях у него лежал портфель, и он придерживал его ладонью на ухабах.
Портфель.
Всё, за чем он был сюда послан, ездило по этой дороге каждый день и придерживало себя ладонью, чтобы не свалилось на пол.
Он опустил бинокль.
Взять её было можно и сегодня. Пять человек, если развести по времени, и полверсты открытого до промоины. И одиннадцать фамилий, из которых до темноты дошли бы не все, и вода, посчитанная на четыре часа.
— Товарищ капитан? — шёпотом спросил Бирюк, не отрывая глаз от дороги.
— Записывай время. И знак на дверце.
Он подождал, пока хвост колонны втянется за перегиб.
— Следующий выход не за наблюдением. За человеком и за тем, что человек везёт.
— Двадцать вёрст по июлю, — сказал Третьяк, лежавший левее. — Живого не довезём.
— Портфель довезём.
Воронин вытянул руку и стал чертить пальцем в пыли: дорога, перегиб, промоина, столб с оборванным проводом. Потом отметил точкой место, где надо стоять, чтобы взять машину и уйти.
Ладонь он не поднёс. Схема осталась лежать в пыли, и её сдуло не сразу.
Глава 7
«Язык»
Район заняли в час ночи. На позицию легли в половине четвёртого, за час до света и за шесть часов до того, как она понадобилась.
Петля грейдера обходила старую МТС — четыре стены без крыши, бетонная яма, куст бузины в яме — и уходила под уклон к трубе, пропускавшей воду из оросительного канала. Канал был мёртвый с довоенных лет, но воду в нём держали для скота, и вода в нём стояла.
По прежней дороге легковая ходить перестала на третий день. Тыл сдвинулся вслед за фронтом, комендатура с перекрёстка ушла южнее, и вместе с ней ушло всё, за чем они там лежали. Район пришлось переносить на двадцать вёрст, и первые сутки на новом месте они не работали вовсе: ходили ногами и искали воду.
Это стоило трёх ночей.
Воронин отдал их без спора, потому что сам же и назначил такой порядок седьмого числа, в балке, при всех.
Промеряли вдвоём. Калинкин шёл первым и считал шаги вслух, себе под нос; Кондратьев шёл следом, отставая на десять, и считал молча. У трубы они сошлись, и Калинкин назвал число.
— Двести двадцать.
— Двести восемнадцать, — отозвался Кондратьев.
— Ещё раз.
Прошли ещё раз, в обратную сторону. Сошлось на двухстах двадцати.
Только после этого Воронин записал цифру на обороте бланка. Убирая бланк, он нащупал в кармане сложенную вдвое бумагу, поправил её и застегнул карман. Мальчишку он поставил на промер за ровный шаг — единственный в части. Связным его больше не ставили нигде.
Наряд он объявил в яме, сидя на бетонном приступке.
— Первый наряд: я, Кондратьев, Сошко, Савчук, Дегтярёв, Калинкин. Второй, на охранении и на дороге, — Третьяк. Свисток у Кондратьева, второй у Третьяка. — Он подождал. — Третьяк, троих твоих беру. Тебе на дорогу хватит двоих.
Третьяк развязал узел на ремешке и стал вязать заново.
— Хватит.
— И ещё. Ты нас в работе не видишь и на выстрелы не идёшь. У тебя дорога.
Бирюк лежал у грейдера четвёртые сутки и приносил одно и то же: час, знак на дверце, охранение. Легковая проходила петлю не каждый день. За четверо суток — дважды: тринадцатого и пятнадцатого, оба раза между восемью и девятью, и оба раза с одной и той же машиной подвоза в хвосте.
Третьяк подтвердил интервал со своей стороны и добавил, что у шлагбаума за низиной машины отмечают в тетради, а на разгрузке в хуторе квартирьера ждут к десяти.
Значит, отзыв по линии пойдёт где-то около одиннадцати. Значит, у них два часа с небольшим от первой машины до того, как кто-то начнёт спрашивать по проводу, где он.
Воронин прикинул это дважды и оба раза получил одно и то же.
— Руденко.
Механик поднялся из темноты.
— Полуторку выведешь к броду. Заводить накатом, со ската, фар не жечь. Поставишь в лозняке, где я скажу, и вернёшься пеший. К свету будь у трубы.
Руденко подумал ровно столько, сколько ему требовалось, чтобы понять, что запрет, который держал часть с первого дня на юге, сейчас сняли.
— След останется, товарищ капитан.
— Останется. — Воронин провёл по земле носком сапога, пробуя грунт. — Половину этих вёрст пройдут колёса. Иначе не довезём.
— Машина одна останется.
— Одна. Ты мне нужен на дороге.
Четвёртого числа он отказался брать живого именно потому, что двадцать вёрст по июльской жаре не проходят с чужим человеком на руках. Арифметика с тех пор не изменилась. Изменилось одно: плечо он выставил до работы.
Савчук работал до трёх.
Он не подрывал. Он спустил воду из канала на настил над трубой, подмыл насыпь снизу, с обратной стороны, и разровнял верх так, чтобы утром это читалось просадкой после ночной воды. Капсюли он в ту ночь пересчитал касанием, как считал всегда, и не тронул ни одного.
— К утру сядет? — спросил Воронин.
— Сядет. Не под первым. Как разобьют колею.
Тяжёлые по грейдеру шли с рассвета.
Перед выходом на позицию Сошко обмотал котелок портянкой, а подковки на сапогах залепил глиной. Кондратьев прижал затвор ладонью и спустил его тихо, придерживая.
Воронин лежал в посадке лицом к трубе и не шевелился, пока не рассвело настолько, что стало видно дорогу.
Тело держало. Оно вообще перестало быть предметом отдельного внимания где-то к концу июня, и он поймал себя на этом только сейчас, лёжа в сухой траве: он больше не проверял его, как проверяют чужую вещь. Проверял он теперь дорогу.
За перегибом, в полутора верстах, там, где восьмого числа он чертил пальцем по пыли, стоял пост. Пыль там давно смело.
* * *
Полотно село в семь сорок, под гружёным трёхосным.
Задние колёса ушли по ступицу. Машина легла на
