внесена в задачу и с бумаги больше не снимается; за неё теперь отвечают двое. И тем же текстом, ниже, — новое: определить, какими силами и в какие числа.
Определить силы и числа он не мог. Для этого нужны были ведомости.
Ведомости лежали в иле под трубой.
Воронин сложил пакет и полез во внутренний карман.
Рука наткнулась сперва на ту сложенную вдвое бумагу — рапорт о переводе Сошко в хозчасть, написанный в ночь, когда вышел назначенный месяц, и никому не отданный. Он вынул её, порвал вдоль и поперёк и сунул клочки в карман, чтобы не бросать здесь.
Глава 8
«Двести двадцать седьмой»
Очередь у съезда стояла третий час и за это время подвинулась на четыре машины.
Съезд был глинистый, разбитый до колеи в колено, и по нему настелили лежнёвку из хвороста и досок, которая под каждым колесом ходила и вылезала концами. Внизу, у самой воды, стояла будка с телефоном, а от будки через Дон уходил трос, и по тросу косым ходом ползал паром: течение само тянуло его от берега к берегу, и обратно он шёл так же, только с другого конца.
Пахло горячей резиной, конским потом и водой, и за два часа Воронин выучил эту очередь наизусть. Впереди стояли две полуторки хлебопекарни, за ними подвода с ранеными, за подводой — трактор с прицепом, на котором лежало что-то длинное под мешковиной, и трактористу все советовали, а он не отвечал. С обрыва было слышно, как у колодца в станице скрипит ворот и как за плетнями кричат друг другу бабы. На столбе у будки висел репродуктор и молчал.
Часть его за три недели отвыкла от чужих голосов настолько, что Калинкин всё вертел головой, а стояли они здесь по делу, и дело это было такое, которое ни с какой лёжки не делается.
Движок-зарядник съел последний бензин ещё на той стороне, и узел третью неделю работал на том, что оставалось в батареях. А главное — то, чего от него теперь требовали, с дороги не снималось никаким наблюдением: силы и числа не лежат на грейдере и не написаны на бортах.
Значит, надо было на свою сторону — с узлом, с машинами и с одиннадцатью людьми, и другого способа не было ни одного.
К четырём часам подошёл комендант переправы, посмотрел на его предписание, потом на его людей, потом опять на бумагу.
— Раненых пропущу вперёд. Две машины.
— Пропускай.
Тот, видимо, ждал спора и, не дождавшись, ушёл; две машины с ранеными свели на паром через полчаса, очередь за ними стала на своё место, и стоило это ровно суток, потому что паром на ночь останавливали, а к утру подошло всё, что скопилось за день выше по берегу.
Воронин достал из внутреннего кармана предписание, и вместе с ним вышли клочки — бумага, порванная вдоль и поперёк четыре дня назад. Он собрал их и убрал обратно.
Ночевали на обрыве, в сухом бурьяне, вместе с чужими, и ночь была тёплая и такая тихая, что за рекой было слышно железо.
Утром порядок на переправе оказался другой, и никто этого не объявлял и не объяснял: вместо очереди по подходу появился список, партии по времени и поимённая сдача на том берегу. Писарь с фанерной папкой шёл вдоль очереди и переписывал, и тех, кто был сам по себе, отводил в сторону, где уже стояли человек тридцать таких же.
На той стороне часть Воронина сдавали по списку.
Писарь читал вслух, отмечал карандашом и дошёл до восьмой фамилии.
— Савчук Степан Кириллович. Часть какая?
Савчук назвал.
Писарь поискал в своих листах и не нашёл. Спросил ещё раз, теперь про Руденко, и опять не нашёл, потому что той части, в которой они числились по бумагам, весной под Лозовой не стало вместе со всеми её бумагами.
— Прибились под Лозовой, — сказал Воронин. — С мая при мне. Оба.
— При вас — это не часть, товарищ капитан. Это при вас.
Он не спорил и не грубил. Он поставил против двух фамилий карандашом птичку и приписал ниже отдельной строкой: «отставшие, до выяснения».
— На пункте разберутся.
Мимо, к станице, шли и шли — повозки, машины, люди пешком, и над всем этим стояла та же пыль, что и на той стороне, только гуще, потому что здесь было больше людей.
* * *
Сборно-пересыльный пункт стоял во дворе школы, под навесом, где раньше, наверное, складывали дрова.
Двор был утоптан, как ток. Под навесом за двумя столами сидели писари, вдоль стены на земле сидели и лежали те, кого прислали, и было их к утру человек полтораста, и ещё подводили. У колодца стояла очередь с котелками и кружками; воду брали одним ведром на всех, и ведро не успевало.
Воронин пришёл туда за своими двумя в девятом часу и просидел до полудня.
Часов около десяти во дворе построили маршевую роту — не всю, сколько влезло между навесом и плетнём, — и политрук стал читать с листа.
Читал он негромко и не очень хорошо: на длинной фразе сбился, начал заново и дочитал уже ровнее. Строй стоял на солнце. Кто-то в третьей шеренге переступал с ноги на ногу, и его сосед тоже начал переступать. Тень от школьной стены доходила до первого ряда и дальше не шла.
Воронин слышал не всё. Два места он услышал целиком: про то, что отступать дальше некуда, и про то, что у противника такие роты и такие отряды есть и что не грех бы этому поучиться.
Политрук свернул лист.
— Бланк опять не тот, — сказал он писарю. — Я вам третий раз говорю: на этом графы для команд нет, я куда их вписывать буду.
Про то, что прочёл, он не сказал ничего.
Строй распустили, и двор сразу стал прежним: очередь к колодцу, писарь, выкликающий по своей бумаге, чей-то смех у плетня.
Воронин смотрел на троих, стоявших рядом.
У немолодого отпустило лицо; он выдохнул и стал сворачивать курить, и руки у него были спокойные.
— Ну вот и ладно, — сказал он в сторону. — Хоть понятно теперь.
Второй, лет двадцати, смотрел в землю и не поднял головы, пока их не позвали. Фамилия у него была Сотников, Воронин услышал её потом, у стола.
Через минуту обоих увели.
Список доведения лежал на том же столе, где час
