числам и участкам, отпечатывалось то, чего не видно ни с одной лёжки, — где на этой неделе жали сильнее, чем на прошлой.
Такая же ведомость была и у писаря на пересыльном пункте: задержанные, место, час.
Воронин попросил выписки. Не число — выписки.
— Товарищ капитан, я вам и так скажу, сколько за неделю, — сказал писарь.
— Не надо. Мне нужно, кто их считает и по какой ведомости.
* * *
Хутор, в котором стали, был в семи верстах восточнее станицы: четыре двора, сарай под узел, колодец с хорошей водой.
Второго числа Воронин отправил группу Третьяка на юг — по своей стороне, с литером и оказией, приказом на две строки. Ни напутствия, ни разговора. С Третьяком ушли Бирюк и Шанько, и уходили они буднично, как уходят на работу, потому что с одной точки нельзя получить сразу и направление, и объём.
Оставшиеся раскладывали бумагу.
Выписок набралось за три дня десятка полтора: из госпиталя, с пересыльного пункта, из комендатуры, с переправы. Их разложили на нарах по числам, и Лыков переписывал в сводную таблицу, а Озерова читала вслух и проверяла.
Чужие записи, сделанные не для него и совсем по другому поводу, говорили внятно.
По числам поступления в госпиталь выходило, где неделю жали и где стали жать вдвое сильнее. По ведомости задержанных — какие дороги ожили и в какую сторону по ним пошли. По отметкам на переправе — что и когда возили.
Ни одна из этих бумаг не давала состава. Ни в одной не было ни номера соединения, ни численности.
Но нажим и направление в них были, и они были не со слов.
Эти журналы велись и до двадцать восьмого. Разница была одна: теперь в них записывали всех подряд, — и та же самая запись неделю назад забрала у него двоих.
Ему предлагали и готовое.
Знакомый писарь в комендатуре, желая помочь, назвал число: сколько, по его прикидке, прошло через них за декаду. Число было круглое и убедительное.
Воронин записал не число, а фамилию писаря и название ведомости.
Третьего числа Озерова, читая вслух госпитальную выписку, остановилась на строке.
— Участок новый. Такого в июле не было. И везут ближе, чем позавчера: два часа от подачи до приёма.
Лыков нашёл этот участок по своей таблице и назвал станцию.
Ход, которым Третьяк ушёл второго, за ним закрылся.
Пришлось менять район, позывные и расписание. Оттого и передача, которую готовили четвёртого, вышла самой длинной за лето.
В донесении Воронин написал прямо: данных о составе и численности нет, будут не раньше чем через декаду, и назвал способ — не наблюдение с дороги, а сведение чужих ведомостей по числам, и назвал, каких именно.
Строку о том, что рубеж по Дону не удержат и что откатятся дальше, он написал и вычеркнул.
Вместо неё он написал заявку: район работы восточнее Дона, в междуречье, со сроком и маршрутом.
Почему именно там, в бумаге не стояло ни слова.
Внизу он вписал строку о том, кем собран и обработан материал, и назвал фамилию Озеровой.
Она пересчитала знаки, посмотрела на часы и сказала, что строка стоит четырнадцати секунд.
— Оставляем, — сказал он.
Передавали пятого, с одной точки, в два сеанса. Квитанции о приёме не пришло ни после первого, ни после второго, и причины он не узнал.
Во дворе учреждения, стоявшего в станице, в тот день жгли бумагу.
Летнюю печь топили подшивками; пепел садился на бельё, развешанное во дворе, и хозяйка сняла бельё и унесла в хату.
Воронин вынул из внутреннего кармана клочки и высыпал их в огонь. Они были мелкие и сгорели сразу, без дыма.
Сошко в это время носил воду от колодца — по два ведра, обе руки заняты, и правой он держал уже почти как левой.
Глава 9
«Венцель: юг»
Майор Хорст Венцель четвёртые сутки сводил чужие бумаги в конторе бывшего элеватора и дальше её двора не выходил.
Три комнаты старого управления, полы в цементной пыли, шкафы, из которых прежние хозяева успели выгрести всё, кроме подшивок за тридцать девятый год. Окно смотрело на пути, и по путям с утра до ночи шло на юг и юго-восток, так что стёкла, вставленные позавчера, дребезжали каждые четверть часа.
Погоны он получил при переводе, и в них не было ничего, кроме счёта.
Плетение вместо простого поля, звёзд ещё нет. Разницу здесь видели за двадцать шагов те, кто служил давно, и не видели те, кто прибыл этим летом. Вместе с погонами в его личном деле появилась дата старшинства: строка, по которой его когда-нибудь поставят в очередь на следующее звание и по которой с него спросят раньше, чем поставят. В мирные годы эту очередь стояли по выслуге, и стояли подолгу; его провели через неё за один военный год, и оба хозяина знали, чем такие производства оплачиваются дальше.
Хозяев было двое, и оба были правы.
До полудня обстановку противника требовал Ic — оберст-лейтенант Раабе, которому каждое утро первым стоять с этой картой перед начальником штаба и у которого своя очередь на производство. Карту, где у русского показаны части, рубежи и намерения, Раабе требовал ежедневно, потому что армия шла и штабу нужно было знать, во что она упирается. К ночи из Сулеювека пришёл запрос о состоянии агентурной работы на приданном участке с указанием представить соображения к двадцатому. Подпись под запросом Венцель знал: этой рукой весной закрыли команду соседа, не предъявившую результата, и людей с той команды больше никуда не ставили. Первое кормило его транспортом, помещением и пленными. Второе решало, останется ли он тем, кем стал в июне.
Соседи из полиции безопасности прислали своего человека ещё вчера и предложили закрыть графу быстро: у них были списки задержанных по трём районам, и любой из этих списков при должном оформлении давал результат к сроку. Списки Венцель взял и велел свести их по датам с донесениями постов; тех, кто в списках проходил по числам рядом с происшествиями, он в тот же вечер отписал на лагерный фильтр, списком, не открывая дел. От предложения он отказался и сказал вслух, что материал сырой. Настоящая причина в бумагу не шла и вслух не произносилась: графа, закрытая таким способом, закрывается один раз, а после этого её приходится открывать заново, и уже без ресурса и без права просить его снова.
Обер-лейтенант Дитрих принёс засечку в
