class="p1">Гурты, повозки, эшелоны на восток — платформы со станочным хозяйством, крытые вагоны с людьми при нём. На юг порожняком гнали цистерны. Через сутки те же цистерны шли обратно наливом, тяжело, с песком на сцепках. Пеший поток держался обочин. Он не был толпой. Он был очередью без головы и хвоста. Очередь двигалась, потому что стоять было хуже.
Их четверо шли против всего этого — единственные на дороге в ту сторону. Чужие глаза цеплялись за них на каждой заставе. Бумаги работали. Фамилия работала. На третий раз Воронин поймал себя на том, что считает повозки по интервалам, как в июле. И не записывает. Рука не пошла. Он отметил это как факт и не стал разбирать.
У переезда немолодой старшина из тыловой команды спросил у них дорогу на узел, которого уже не было.
— К утру этой дороги не будет. Идите ночью и не по ней, а…
Воронин не договорил. Сзади нажали, колонна двинулась. Старшину отнесло к подводе. Подвода осталась стоять у переезда. Сколько она там простояла, он не узнал никогда.
К исходу вторых суток дорога впервые за два месяца перестала быть плоской.
Пошёл подъём. За подъёмом гребень, за гребнем распадок с туманом по дну. В распадке бежала вода — живая, холодная, сама по себе. Без колодца и без очереди. Савчук присел к ручью, тронул воду ладонью. Не сказал ничего. Два месяца воду в этой войне добывали. Здесь она была бесплатной. От этой бесплатности делалось не легче, а тревожнее — как от всякой цены, которая вдруг исчезла.
Гарь здесь была уже не запахом, а веществом. Она садилась на зубы, на бумагу, на воду. Воду цедили через тряпку. Тряпка к вечеру чернела. В июле Воронин выучился читать пыль — гуртовую от гусеничной, живую от мёртвой. Дым различать было нечего. Дым был один и означал одно.
На точку Третьяка вышли в сумерки десятого, на один длинный — тот самый, что в балке назначили на сбор. Свистел Третьяк: второй свисток ушёл на восток с Кондратьевым.
Третьяк сидел над майкопским шоссе, в орешнике. С пяти шагов его было не видно. Люди были целы, все трое. Бирюк за двое суток с неподвижной точки снял техническую колонну. Буровые станки на прицепах. Перегонное хозяйство, цистерны-мастерские. Шла колонна следом за боевыми частями, среди войск, как своя. Шанько подал листы: в колоннах на юг, к перевалам, — вьюки, горные ботинки с оковкой, снаряжение не степного образца.
— Идут к нефти конторой, — заключил Третьяк. — Со своим инструментом. Воевать такие не воюют.
Станки тянут за собой на юг. Значит, собираются качать. Значит, уверены, что будет что. Воронин смотрел на юго-запад. За гребнями, невидимые отсюда, лежали промыслы. Над гребнями стояло зарево — не пожарное, рваное, а ровное, рабочее. Как будто там жгли по расписанию.
Там и жгли по расписанию.
Об этом назавтра сказал связной. Пока это читалось по зареву и по эшелонам. Станции замолчали первыми. Скважины гасли очередью, по одной. Электростанция держала свет до последнего: без света не заглушить последних стволов. Богатые качали до крайнего часа. Что можно было вывезти, вывезли раньше, пока держались рельсы.
Немцам доставались дырки в земле.
Воронин записал это одной строкой, без числа. Числа у него не было, и число было не его делом. Его дело лежало в листах Бирюка: усилие на юге делилось ещё раз. Нефть — и перевалы. Контора со станками — и вьюки с оковкой. Кавказское крыло само шло надвое.
Сводку об оставлении Майкопа принесло на точку с опозданием, вечером одиннадцатого, чужой строкой без подробностей.
Воронин выслушал её, не переспросив. Сводка не удивила его ни на секунду, и этого не заметил никто, кроме него самого. Он один на этой горе знал её раньше сводки. Знание пришло к финишу вместе с новостью, ноздря в ноздрю. На финише оно не стоило уже ничего: теперь это знали все, от Ставки до старшины у переезда. Всё, что оно стоило, было заплачено раньше. Ногами, декадой, двумя батареями до донышка.
Срок вывода он срезал сам, вечером одиннадцатого, раньше всякой видимой причины:
— Выходим в ночь. Днёвку сжигаем.
— До окна сутки, — сказал Третьяк. Не возразил — положил число на стол.
— Разведке положено знать. — Воронин развернул карту. — Маршрут твой. Ты его ногами прошёл, я нет.
И маршрут повёл Третьяк, а командир шёл вторым. Правило было его собственное, из балки: цифра того, кто прошёл ногами, бьёт цифру старшего по званию. Понималось оно легко, пока било по чужим. Теперь било по нему. Он подчинился молча, и никто в темноте не увидел, чего это стоило.
* * *
Связной пришёл в первом часу ночи, с юга, пешком. Бирюк снял его с тропы за сто шагов — по шагу, не по звуку.
Местный, с железнодорожной ветки. Из тех, кого оставляли на Кавказе с сетью. Пакет нёс под подкладкой, зашитым в клеёнку: шов, нитка, ни печати, ни сургуча. В клеёнке лежали два предмета.
Первый — трофейная накладная. Серая бумага, готический штамп, часы отправления на час раньше здешних. Шапка по-русски выходила как нефтяная команда при армии. Отдельное хозяйство: свой номер полевой почты, своё начальство, свой груз — трубы, цемент, перегонная арматура. Не войско при нефти — нефть при войске.
Второй — солдатская книжка. Целая, с войсковым штампом горнопехотного соединения и номером. Как добыта — в пакете ни слова, и спрашивать не у кого.
О промыслах связной сказал коротко, как человек, который две недели при этом состоял. Жгли не паникой — порядком. Станции первыми, скважины очередью, свет последним. Плакали и взрывали. На его бумагах и на пиджаке была та же гарь, что на их воде.
Назад он ушёл один, тем же ходом, чистым. Его точку и расписание не видел никто, кроме Третьяка. Канал на Кавказе оставался жить.
Жить ему, впрочем, было не на чем.
Об этом связной сказал уже перед уходом, когда клеёнку зашили обратно под подкладку и Шанько проверил шов ногтем.
На старой точке у железнодорожной будки оставался запас: две сухие батареи, лампа, моток провода и второй комплект расписаний в запаянной жестянке. Закладывали запас в июле, когда полоса была своей и будка стояла пустая. Теперь при будке ночевала дорожная команда, у переезда выставили пост, а воду брали из того же колодца, под которым лежал тайник.
— Без него сколько? — спросил Воронин.
Шанько не переспросил, про
