чуть выше шляпка, чем прежде. Идеально восстановленный тайник выдал бы работу вернее, чем один недобитый гвоздь: идеально тут не делал никто.
Ящик потащили вдвоём до трубы. В трубе толкали перед собой. На середине он застрял ребром.
Сзади хлопнула дверь.
Третьяк толкнул. Ящик не пошёл.
Воронин просунул руку сбоку, содрал костяшки и повернул на ладонь. Пошёл.
Снаружи к колодцу опять шагали.
Ползти назад быстро в железной трубе нельзя. Быстро в ней только шумят. Они ползли как прежде, по движку машины, которой теперь не было, и каждый локоть слышался на всю насыпь.
На выходе Бирюк принял ящик и сразу утянул в воду. Шанько лёг на него сверху, прижал, чтобы не всплыл. Внутри что-то тихо ударило о дерево.
У колодца крикнули.
Не тревогу. Позвали кого-то из будки.
Ответили лениво.
Третьяк выбрался последним и ладонью провёл по воде, стирая след на грязном краю. Потом все четверо лежали в распадке, пока луна не вышла целиком и труба не стала видна как чёрное отверстие в серебряной насыпи.
Погони не было.
Руденко встретил их у поворота распадка и первым делом взял ящик. Савчук посмотрел на разбитые костяшки Воронина, подал тряпицу и ничего не спросил.
Отошли на две версты. Только там Шанько вскрыл ткань.
В ящике лежали две батареи, лампа, моток тонкого провода и жестянка с расписаниями. Всё сухое. На одной батарее выступила соль у клеммы. Шанько соскоблил её ногтем, понюхал и сказал:
— Эта не пойдёт.
— Вторая?
— Вторая пойдёт. На месяц. Если коротко.
Четыре человека ползли по воде под постом ради одного месяца коротких передач.
Воронин записал месяц в уме и тут же вычеркнул: месяц был при нынешней погоде, нынешних окнах и нынешнем радисте. Через неделю всё трое переменится.
— Будет меньше, — сказал он. — Работайте как будто половина.
Шанько подтвердил расчёт.
Третьяк сидел на корточках, завязывая ящик в плащ-палатку. Узел выходил плоский, не цеплялся за куст.
— Теперь порядок, — сказал Воронин.
Трое посмотрели на него.
— Точка ваша. Маршрут ваш. Окна Центра знаете. Если окно стало плохим — меняете сами. Если место стало плохим — уходите сами. Разрешения не ждёте. Донесение — после, если будет чем.
К Третьяку он обращался, но ответил Шанько:
— А если приёма не будет?
— Второй срок. Потом третий. После третьего не зовёте. Работаете по задаче до письменного снятия или до того, как работать станет некому.
Последняя половина фразы вышла хуже первой, и Воронин её не поправил.
— Задача какая? — спросил Бирюк.
Это были первые его слова за ночь.
— Смотреть, что идёт к нефти и к перевалам. Числа отдельно. Направления отдельно. Не геройствовать. Канал беречь дороже бумаги.
— А людей? — спросил Третьяк.
Воронин встретил его взгляд.
— Людей дороже канала.
— То-то, — сказал Третьяк. — А то бумага длинная вышла.
Это была не шутка. Он проверил приказ на главное и получил ответ.
Воронин снял с полевой сумки запасной ремень и отдал ему. На ремне ещё стояла вмятина от пряжки Круглова — тот носил сумку двое суток в июле, пока свою не высушил после брода. Третьяк вмятины не заметил. Продел ремень под ящик, затянул и примерил на плечо.
— Пойдёт, — сказал он.
Дальше они расходились.
Группа Воронина уходила на северо-восток, к узлу. Трое Третьяка — южнее, на новую точку, которой на карте не было. От одного распадка пути шли в разные стороны и первые двести шагов были видны оба.
Воронин смотрел, пока плащ-палатка с батареей не слилась с кустами. После этого второй группы не стало видно, но впервые за лето это не означало, что ею некому командовать.
А через четыре часа, уже на отходе, на просёлке между двумя балками, их окликнул пост.
Всё было по-взрослому. Окрик из темноты. Второй голос слева, из канавы. Ракета над просёлком. Четверо на открытой дороге, до сухого русла тридцать шагов — не добежать. Воронин успел посчитать это до конца. Счёт не понадобился. Огня не было. Их подержали в свете ракеты, сверили с бумагой, что-то записали, махнули: проходи. Пост снялся следом, минут через десять, судя по звуку. Куда пошёл — слышно не было.
— Заспанные, — сказал Дегтярёв шёпотом, уже в русле. — Повезло.
Воронин не ответил. Время, место и слово «пропустили» он записал в счёт, который вёл с июля, — счёт необъяснённого. На войне, где ночью бьют по всему, что движется, их отпустили с дороги. Объяснения у него не было.
Дальше отход пошёл без дороги, потому что дороги кончались за спиной быстрее, чем группа успевала с них сойти.
Ночной ливень в предгорьях снял мост из маршрута. Пошли бродом, по грудь. Бумаги — в клеёнке над головой: своя наука, чужой шов. Оказию на развилке сняло вместе с развилкой. Там теперь стоял заслон и заворачивал всех в объезд. Пристроились к попутной колонне отходящих. Шли с ней до света — четверо среди сотен, неотличимые.
К вечеру двенадцатого сзади глухо ударило несколько раз подряд. По звуку рвали своё: мосты. Сводка догнала их сутками позже. Рельсовый ход к морю резан. Узлы за спиной пали один за другим — без дат, «на днях». Маршрут, который Третьяк прошёл ногами, к этому вечеру остался единственным живым из трёх на карте.
Ни он, ни Воронин не сказали об этом ни слова. Правота, пройденная ногами, в этой части не комментировалась, как не комментировалась и ошибка.
Дорога, которой они пришли на юг, кончилась за спиной. Группа Третьяка уходила своим окном, южнее, к своей новой точке — живая, целая, со связью по расписанию.
* * *
Нижневолжский узел встретил их так, как встречает всякое хозяйство, собранное из трёх разных мест: перекличкой того, что доехало.
Колонна Кондратьева пришла с опозданием на полсуток. На последней комендантской проверке зацепились за карабин без номера на ложе — тот самый, с отложенным на «завтра» актом, — и «завтра» пришло: два часа стояния, объяснение, строка в чужом журнале. Кондратьев доложил об этом сухо, по-уставному, и по тому, как он выкладывал бумаги — донцами в одну линию, как патроны, — было видно, чего ему стоили эти два часа.
— Оформим актом сегодня, — сказал Воронин. — Сегодня, не завтра.
Дегтярёв с Савчуком доложили о том, что видели на переходе, вдвоём, по очереди, как полагалось при цифре, идущей в бумагу: у донской переправы, на чужом берегу, две машины
