отряд. За реку переезжает армия. И переезжает к городу.
В ночь на двадцать второе рыбак с хутора перевёз троих на плоскодонке — Воронина, Гридина и Дегтярёва. Шли на пустоту, которую сами же и сосчитали: постов в излучине не было третьи сутки, охранения у балок не было вовсе.
К свету вышли к оставленной позиции над самой водой. Позиция была немецкая. Отрыта в середине августа, когда они вышли к воде, и отрыта не на неделю. Брошена в спешке.
Гридин обошёл её кругом, присел у бруствера и стал читать.
— Вот тут садились надолго, товарищ капитан. Смотрите: дёрн уложен внахлёст, по-хозяйски, и подновляли дважды. И вот, глядите, — он показал на два кола и обрывок провода, — тут был телефон, и его сматывали, а не рвали. Кто уходит от беды, тот рвёт. Кто уходит по приказу — сматывает.
— Дальше.
— А дальше вот что мне не нравится. — Обрывок с кола он уже снял и крутил в пальцах, и крутил быстрее, чем минуту назад. — Уходили в один час и все сразу, и уносили не всё. Тут вот ящик под сигнальные бросили, тут банки, тут бумаги жгли, да не дожгли — ветер. Так снимаются, когда сверху пришло: всё бросай, вставай, иди туда. И, товарищ капитан, обратно они не собирались. Кто собирается вернуться, тот дёрн не срезает с бруствера на подстилку.
Воронин присел у чёрного пятна, где жгли бумагу.
Дожечь не успели или не сумели. Половина листов ушла в пепел. Половина слиплась в ком и подмокла снизу. Он разбирал их на плащ-палатке минут двадцать, кусок за куском.
Большая часть была ерунда. Ведомости на довольствие, наряд на дрова, требование на керосин.
Один лист был не ерунда.
Отпечатан на машинке. Размножен через копирку. Обтрёпан по краям от рук — такие ходят по постам и старостам, а не лежат в папке. Верх обгорел, номер и подпись ушли в пепел. Осталась середина, и в середине стояло описание.
Русская разведывательная группа. До пяти человек. Ядро постоянное, работают вместе не первый месяц. Лыжная подготовка. В составе: подрывник, радист, командир с фронтовым опытом. Приметы командира: рост около ста восьмидесяти, возраст двадцать пять — тридцать пять.
Воронин прочёл это дважды и сел на землю.
Бумага была не свежая. Формулировки в ней были зимние: лыжная подготовка, пятеро, постоянное ядро. Так их видели в декабре, под Слободкой. Так их видели в марте, на распутице. Так их не могли видеть в августе, за пятьсот вёрст южнее, где ходили по одиннадцать человек, тремя органами, без лыж, без ядра и без командира впереди.
Их искали. Не «партизан вообще» — их, поимённо по ремеслу: подрывника, радиста, командира. И искали по портрету, которому восемь месяцев.
Он поднял голову.
В десяти шагах от него на бруствере сидел подрывник из этого портрета — рыжий, нескладный, с розовым швом через ладонь, и крутил в пальцах обрезок чужого шнура. Из пятерых, стоявших в бумаге, на этом бруствере сидели двое. Третий — радист, которого искали, — держал в этот час эфир на своей точке за рекой. Четвёртый третью неделю ходил своим органом по югу. Пятый доламывал ногу в госпитале под Москвой. Живы были все.
Портрет был верный. Просто по нему больше некого было опознать.
И тогда сошлось то, что не сходилось с июля.
Их не тронул пост на просёлке в предгорьях — четверых, ночью, в свету ракеты. Их не искали на юге, где было чисто всю первую неделю августа. Здесь их обошли стороной, потому что тыл разобрали на переправу. Но и до того, как разобрали, по ним не работали.
Не потому, что не видели.
Потому что они перестали совпадать с бумагой.
Он завёл этот порядок в июле не против охотника — он про охотника тогда не думал вовсе. Он завёл его после мелового ската, чтобы больше никто не шёл на цифру, взятую со слов. Он заплатил за него Кругловым и сутками. И этот же порядок — днём не ходим, группы разводим по времени и по месту, командир идёт вторым — полтора месяца разводил его людей с чужим описанием, как разводят по времени две группы на одном маршруте. До июля их разводило врозь и без умысла: распутица отняла лыжи, июньское пополнение отняло ядро — двенадцать не сходятся с пятью. Портрет отставал от них с весны по частям. В июле его отставил приказ.
В декабре его спасла собственная чуйка на слишком гладкое.
В августе его спас регламент, который он написал по другому поводу.
— Командир. — Гридин смотрел на лист через его плечо, и обрывок в его пальцах остановился. — Это ж про нас.
— Про нас.
— Я эту бумагу видел, — сказал Гридин медленно. — Не эту. Такую же. Мне в декабре, когда меня в снегу подобрали, партизаны говорили: немец по вашу душу листок разослал, приметы, награда. Я тогда посмеялся. — Он свернул шнур и убрал. — Товарищ капитан, а ведь под Слободкой меня не случайно достали. Нас там ждали.
Воронин сложил лист вчетверо и убрал в полевую сумку, к листу с двумя словами.
Он знал это с июня. Он вычитал это из чужой аналитической записки, когда Гридина уже сдали в тыл, и не написал ему в госпиталь ни строки, потому что писать было нечего: рука, дотянувшаяся до Гриди в декабре, имени не имела и адреса не имела, а без имени и адреса это была не новость, а тяжесть.
Теперь у руки была бумага. Номер её ушёл в пепел, подпись ушла в пепел, но осталось то, что дороже подписи: осталось видно, как человек думает. Он строил их по повадке — по той, которую снял с них зимой, — и держался за этот портрет восемь месяцев, потому что портрет был хороший.
Хороший портрет — самая крепкая ошибка, какая бывает у умного человека.
— Ждали, — сказал Воронин. — Тебя ждали.
Гридин сел рядом, вытянув длинные ноги, и долго молчал — что было ему совсем несвойственно.
— Тогда я вам вот что скажу, командир, — сказал он наконец. — Раз он нас по-зимнему рисует, значит, он нас с зимы и не видел. А раз не видел — пускай и дальше не видит. Только вы уж, будьте добры, не давайте мне поблажки по руке. Он ведь подрывника ищет. Пусть ищет того, который был.
