ничего.
Правило было написано для степи, где двадцать вёрст стоят три часа темноты и где человека можно послать промерить во второй раз, а если он не вернётся — послать третьего. В городе второго раза не будет, а цифра нужна будет всё равно, и лучше цифра с фамилией того, кто её сказал, чем пустая графа.
Вторым пунктом он сказал про людей, которых часть не считает и считать не будет: в графу они не входят, в бланке их нет и не будет, но ходят они по тем же улицам, и всякое решение части отныне идёт либо мимо них, либо через них.
Город лежал за водой и был виден весь.
Отсюда он читался не как город, а как счёт с непривычными единицами: этажи вместо вёрст, силуэт вместо гребня, известь и кирпичная крошка вместо мела и глины. Степь всё лето давала ему две вещи, расстояние и время, и обе в готовом виде — двадцать вёрст, две перебежки, три часа темноты, — а здесь расстояние кончалось на второй сотне шагов, и время не мерилось ни светом, ни темнотой, потому что ни того, ни другого больше не было в чистом виде.
Воронин присел у воды, где на камне лежала жирная копоть, нанесённая с той стороны, и начертил пальцем три линии: берег, створ, восемь вёрст чужого.
Ладонь он поднёс. Не сошло.
Потом он спустился ниже, к урезу, и стал считать то единственное, что ещё поддавалось счёту: чем и за сколько ходок перевозить на ту сторону девять человек, узел и всё, что к узлу полагается.
Первый счёт дал одно число, через час — другое, и оба были верны на тот час, когда он их получал.
К ночи считать стало не по чему: лодка, сосчитанная вечером, к утру не существовала, а другой на её месте могло и не быть.
Числа задачи портились быстрее, чем он успевал их записывать, и это была единственная арифметика, которая в эту ночь сходилась.
Глава 13
«Переправа»
В журнале против них стояло: двенадцать, с грузом, во вторую очередь.
Двенадцать было по списку, не считая его самого. Тел было десять.
Воронин посмотрел на строку и ничего исправлять не стал. Трое числились за частью и были за пятьсот вёрст. Объяснять это распорядителю створа означало объяснять всё остальное.
Створ перенесли четверо суток назад, и работал он ещё непритёрто. Старую пристань срезало в августе. Посадку перенесли на взвоз, где берег держал колёса.
Взвоз был узкий, разъехаться негде. Встречные ждали наверху. По нему шло всё сразу. Вниз — то, что переправляли. Вверх — то, что привозили обратно.
Распорядков тут было два.
Один шёл от военного начальника переправ: кого и в какой очереди. Другой — от речников: чем и на каком судне. Журнала тоже было два, и очередь двигалась не по логике, а по стыку между ними.
— Двенадцать не дам, — сказал распорядитель. — На ночь дам одиннадцать мест. Час — по проводу.
— Кто подтвердит час?
— Никто. По проводу передадут.
— В какую очередь?
— Во вторую. Первая — обратная.
Первой шла обратная. Это стояло выше их строки и обсуждению не подлежало.
С того берега везли раненых. Отсюда, вниз по реке, шли женщины с детьми — по своим спискам, к которым часть отношения не имела.
Боевое подразделение с московским предписанием стояло тут не первым. Вопрос не решался ни званием, ни бумагой, ни ремеслом.
Воронин записал: одиннадцать мест, час по проводу, распорядитель такой-то.
Фамилию он записал. Проверить было нечем.
Правило он отменил у себя сам, тридцать первого, первым пунктом, при всех. Теперь оно работало. Больше он к этому не возвращался.
Имущество собирали второй день.
Тяжёлое имущество с августа лежало при тыловом узле. В двадцати верстах от воды. Рации и ключ ходили при людях. Теперь имущество тащили обратно. Обратно оно шло тяжелее.
Ящики стояли на взвозе в ряд. Воронин пересчитал их сам.
Число мест — это число ходок. А число ходок с этой ночи было единственным, чем он мог распорядиться.
Одиннадцать мест. Два из них — ток.
Порядок погрузки он составил сам, по редкости — по тому, чего в городе не достанешь ни за какие бумаги.
Впереди списка: приёмник, обе рации, ключ, опечатанное с шифром и журналом, запасной комплект. При них Озерова. Старшим Кондратьев — он этот узел уже водил.
В хвост легли два места питания: ящик батарей в войлоке и запасной ток.
Ток он поставил последним, потому что ток всегда достанешь.
Колёса сняли с части в тот же вечер.
Две полуторки и «эмку» связи с движком в кузове держать за рекой было не на чем и незачем. Там, куда шла часть, машина не проходила нигде.
Сдали по акту, с номером и распиской в трёх строках. Приёмщик, не поднимая головы, спросил одно: идут ли своим ходом.
Колёса сдал актом. Часть стала пешей.
Акт подписывал Руденко, потому что машины были на нём.
Он обошёл обе, снял с одной зеркало и отдал приёмщику, а потом провёл пальцем по нижней кромке бака — по привычке, проверяя течь у машины, которую больше не поведёт.
В городе шофёр не нужен. Нужен человек, который тащит.
Он и тащил, и за три месяца в городе про машины не сказал ни разу.
Стационарный ток оставался тут же, на левом берегу. Движок был чужой, при полевом узле связи. Жил он по договорённости, купленной в августе ящиком трофейного инструмента.
За воду эта договорённость не шла.
Второго с полудня работали по левому берегу.
Дым ставили тоже по левому — по своему, а не по чужому. Завешивали не воду, а взвоз и то, что на нём стояло.
Воронин это отметил и объяснять не стал.
Расписку за принятый груз выписать оказалось не на кого.
Команда судна в наряде переправы не стояла и в ведомость части не входила. Гражданские, речники, по своему списку.
Воронин внёс номер судна и фамилию старшины к себе в журнал. В графу, которой в бланке нет.
В августе, у переезда, он начал и не договорил. Здесь он сделал, что мог, и это никого не защищало.
Приписка Гужева должна была предъявиться на неделе.
Она не предъявилась. Разнарядка укомплектования ходила по берегу, вдоль тылов, и через воду не шла.
Савчук и Руденко стояли в списке с прежней припиской. Вход в город оказывался заодно укрытием от
