всё это молча и в конце сказал только, что четыре — больше, чем даёт кто-либо ещё на этом берегу.
Потом он положил на стол новую заявку, и в ней стояли уже не квадраты.
В ней стояли дома. По номерам, по девять на неделю.
— Это втрое против того, что я могу, — сказал Воронин.
— Знаю. Я не прошу больше, чем можете. Я показываю, сколько просят с меня.
Единственный настоящий актив части на входе в город — место, откуда бьют по створу, взятое дважды и честно, с воды и с берега, — к двадцать пятому оказался привязан к дому, которого больше не было. Правило двух точек требовало времени. Привязка требовала, чтобы за это время предмет уцелел. В городе не выполнялось ни то, ни другое, и оба условия поставил он.
Про Семёнова напомнила бумага, пришедшая с той же оказией, что и заявка.
Это было дополнение к прошлогоднему запросу о прохождении службы — три строки, без срока и без требования ответить, просто уведомление, что запрос числится в производстве. Воронин прочёл, отметил дату и убрал в сумку — туда же, где лежали ориентировка и сложенный вчетверо лист.
В сумке становилось тесно от бумаг, которых нельзя было ни отдать, ни уничтожить.
Костров подошёл к столу поздно, когда Серов уже ушёл.
Он посмотрел на схему, взял карандаш и написал поперёк одного из квадратов заводское имя места — своей рукой, крупно и не по-штабному, потому что другого имени у этого места для него не было.
Воронин оставил слово на схеме — дословно, чужой рукой.
Он взял именной список, поставил против фамилии Кострова должность и число и пересчитал строки.
Схему он не свернул — она осталась лежать на столе, чужим словом кверху.
В списке стало тринадцать.
Из тринадцати в городе было девять. Один лежал за водой. Трое были на юге и не отвечали третью неделю, и вычеркнуть их было не по чему.
Глава 15
«Фланги»
Заявка лежала на ящике четвёртые сутки, и против девяти номеров стояли две галки.
Дома в этой заявке были настоящие, с номерами, и Серов не выдумал ни одного: их у него просили сверху, и он передавал вниз ровно то, что просили. Часть могла дать три дома в неделю, и то не всякую. Разница была не в усердии и не в храбрости, а в том, что ходка занимает ночь, а ночей в неделе семь, и две из них съедает погода.
Воронин считал эту разницу каждое утро и каждое утро получал одно и то же. Разница не уменьшалась ни от чего, кроме людей, а людей не прибавлялось.
Двадцать восьмого Озерова принесла ему листы приёма.
Окон у неё оставалось четыре — те самые, что она пересчитала под остаток; в эти четыре она слушала, и больше часть в эфире ничего не делала. Слушала она не то, что ей полагалось слушать, а всё, что доставало.
— Тут не наш кусок, — сказала она. — Северо-запад, за Доном. Но я третью ночь его беру, и он мне не нравится.
— Чем?
— Школой. — Она положила лист. — Не немецкая. Позывные не по их правилу, служебные сокращения другие, и квитанции идут вдвое длиннее, чем надо. Немец так не работает четвёртый год.
— Румыны?
— Не знаю. Я по этой сети не работала никогда.
Воронин посмотрел на её колонки.
Он знал, что она права, и знал это не из колонок. Он знал, что на фланге стоят не немцы, знал, чем это кончится и когда, и знание это лежало в нём мёртвым грузом с той самой июньской бумаги, потому что предъявить его было не с чем и некому.
Предъявить можно было только то, что кто-то промерил.
— Сколько это в бумаге? — спросил он.
— В бумаге это одна строка. «Отмечена сеть с иным порядком работы».
— И что с ней сделают?
— Ничего.
Сказала она это без обиды и была права опять.
Признак был. Признак был один, и стоил он ровно столько, сколько стоит один признак: ничего.
Второй взять было неоткуда. Сеть эта шла за сто с лишним вёрст, и всё, что о ней можно было узнать из города, Озерова уже узнала за три ночи.
Тридцатого он снял с квадратов Дегтярёва и поставил его к раненым на пристань.
Механику эту часть завела в сентябре и знала, чего она стоит: спросить человека можно один раз, а назавтра переспросить будет уже некого. Раненых с северных участков привозили редко, и Дегтярёв просидел там две ночи впустую.
На третью привезли двоих с плацдарма выше по реке.
* * *
Второй признак пришёл бумагой, и пришёл он не оттуда, откуда его ждали.
Раненый артиллерист с северного плацдарма отдал Дегтярёву не сведения, а расчётный лист — свой, на довольствие, с обратной стороны которого он от нечего делать переписал то, что слышал на батарее от корректировщика: участок такой-то приняла одна дивизия там, где до неё стояло больше.
Больше — это было слово со слов, и не от того, кто видел. Переспросить артиллериста Дегтярёв не успел: его увезли той же ночью.
Воронин записал и его, и фамилию, и пометил, как теперь помечал всё.
Со вторым признаком он пошёл к Серову третьего октября.
Серов выслушал, посмотрел на две строки — эфир и расчётный лист — и не взял карандаша, потому что брать его было не за чем.
— Это не участок, — сказал он. — Это разговор.
— Это два независимых источника.
— Это две строки, из которых одна со слов раненого, а вторая со слов вашей телеграфистки про сеть, которую она слышит третью ночь. — Он говорил быстро и не повышая голоса. — Я не спорю с вами. Я говорю, что мне с этим наверх нельзя.
— Что можно?
— Число.
И это было то самое, чего Воронин добивался, — потому что до этой минуты он сам не мог сформулировать, какое.
Мысль «на флангах слабее» не стоила ничего. Её знали и без него, и знали давно, и всякий, кто её произносил, произносил её как общее место, под которое не подписываются и по которому не двигают армий.
Пригодное для решения было другое, и оно раскладывалось на четыре счёта.
Сколько фронта приходится на дивизию — то есть на сколько шагов один человек и
