на сколько вёрст один ствол.
Сколько противотанковых стволов на версту и какие: в городе он видел, как считают такие вещи, и знал, что тридцатисемимиллиметровое и пятидесятимиллиметровое — это не одно и то же слово.
За сколько часов подходит немецкий резерв на участок, где стоят не немцы, — и подходит ли вообще.
И где стык: не «между армиями», а место, которое на местности можно показать пальцем и в котором ни один из двух соседей не считает себя хозяином.
— Четыре величины, — сказал он Серову. — Полоса, плотность, время подхода, стык. Каждая с двух точек.
— И где вы их возьмёте?
— Ногами.
Серов помолчал.
— Отсюда до туда сто с лишним вёрст, — сказал он наконец. — Через реку, вверх по левому берегу, потом опять через реку. Три ночи в один конец, если повезёт с оказией. Обратно — как выйдет.
— Знаю.
— И ходка туда у вас будет по задаче. Обратно, как мы с вами выяснили, — как получится.
Сказано это было так, как считают вслух чужой расход, и Воронин понял, что Серов не отговаривает. Серов считал вслух, чтобы считали оба.
* * *
Решение он принял в ночь на пятое. Принял один. Советоваться было не с кем и не о чем: заявку по домам ему поставили, а на фланг его не посылал никто.
Всё, что он мог предъявить в оправдание, было двумя строками — чужой школой в эфире и словом «больше» на обороте расчётного листа, — и обе эти строки Серов уже отказался брать наверх, и отказался справедливо.
Он снял с города двоих.
Кондратьева и Савчука. Не лучших — тех, кого можно отпустить, не разваливая ночную работу.
Кондратьев умел водить и считать. Савчук умел мерить и молчать. Вдвоём они закрывали требование двух точек хотя бы по форме.
С ними он отдал единственную рацию, которую часть могла отпустить. И почти весь остаток тока.
От них нужны были числа. А число, добытое ногами и не дошедшее до бумаги, стоит столько же, сколько не добытое.
В городе оставалось два окна приёма.
Инструкцию он написал не по-обычному подробно, и это была самая длинная бумага, какую он писал с июля.
В ней стояло, что мерить и чем.
Полосу — шагами вдоль фронта между двумя опознанными штабами, а не по карте. Плотность — стволами, считанными глазом с одного места и с другого, порознь, и с указанием калибра по длине ствола и по щиту: калибр тут решает больше, чем число. Время подхода — по часам, от первого выстрела на участке до первой чужой колонны на дороге, и мерить трижды. Стык — по тому, чьи посты стоят по обе стороны и есть ли между ними полоса, которую не обходит ни один.
Внизу он приписал то, чего не писал никогда: если из четырёх величин выйдут две, возвращаться и не добирать остальные.
Ушли они в ночь на шестое, через реку, на левый берег, с литером и оказией, которую Серов дал не по бумаге, а от себя.
Заявку по домам он в эту неделю не выполнил.
Из девяти номеров часть дала два. Не потому, что не старалась: людей стало на двоих меньше.
Костров, единственный, кто давал вторую точку изнутри, ходил теперь на все выходы подряд. К восьмому он не спал третьи сутки.
Восьмого Серов пришёл и увидел на заявке две галки вместо девяти.
Он не сказал про это ничего. Воронин не стал объяснять: объяснение было длиной в четыре величины, и предъявить его было пока нечем.
Серов сел, посмотрел на схему, где за неделю не прибавилось ни одного перечёркнутого квадрата, и спросил только, когда ждать первого сеанса с севера.
— В ночь на девятое. Если дойдут.
— А если не дойдут?
— Тогда у меня будет две строки и ни одной величины.
Серов принял ответ и ушёл, и это был первый его приход, после которого на столе ничего не осталось.
* * *
В ночь на девятое Озерова села на приём в половине первого и сидела до четырёх.
Той ночью Воронин сделал то, чего не делал с августа: достал из сумки ориентировку с зимним описанием и перечитал её.
Он искал не в ней. Он проверял себя.
Всё лето кто-то на той стороне строил его по повадке, и построенное было верным ровно до июля, а после перестало сходиться, потому что повадка переменилась. Теперь он сам посылал двоих туда, где их никто не ждёт, и посылал по признаку, которого никто, кроме него, не считает признаком.
Если он ошибается, ошибка будет стоить двух человек и недели города.
Если он прав, ему придётся объяснить, откуда он знал, — и объяснение это ляжет в то же дело, где с июня числится в производстве неразъяснённый запрос о том, где Рябов служил с марта по ноябрь сорок первого.
Он убрал ориентировку обратно, к сложенному вчетверо листу, и погасил бы свет, если бы его было чем гасить.
В штольне не жгли ничего третью неделю: ток берегли на приём.
Он сидел в темноте и считал не свои ходки, а чужие переходы: три ночи туда, если повезёт с оказией, сутки на глазомер по своему же порядку, и только потом первая величина.
Из четырёх ему хватило бы двух. Он написал это в инструкции и знал, что написал неправду: двух не хватит никому, и меньше всего — тому, кто их получит.
Сеанс пришёл под утро и шёл четыре минуты, и все четыре минуты Лыков стоял вторым, потому что писать под диктовку с одного раза в этой части умели двое, а сверять — четверо.
Дошли они за четыре ночи вместо трёх: оказия у Ерзовки не вышла, и последний переход делали пешими, вдоль насыпи, по своей стороне.
Величин было две.
Полоса: между двумя опознанными штабами Кондратьев прошёл шагами и насчитал столько, что при обычной для этого фронта нарезке на участке должно было стоять вдвое больше того, что там стояло. Цифру он дал не общую, а свою: столько-то шагов между крайними постами двух соседних батальонов, и посты эти были не в линию, а по хуторам, потому что в линию их не хватало.
Стык нашёлся там, где Воронин его и ждал, а вот способом, которого он не ждал вовсе. Между двумя соседями лежала балка версты в полторы, и её не обходил ни один из них —
