ни постами, ни дозорами, ни санями с продовольствием. Савчук просидел над ней световой день и не увидел там никого, кроме двух баб, ходивших за водой мимо обоих охранений, будто их и не было.
Двух остальных величин не было.
Плотность стволов промерить не вышло: с одного места считалось четыре, с другого — семь, и какого калибра, разобрать не удалось ни разу, потому что щиты стояли к ним ребром, а подойти ближе значило подойти по открытому днём.
Время подхода резерва не мерили вовсе: за шесть суток на участке не случилось ни одного выстрела, по которому этот час можно было бы засечь. Тихо там было так, как в городе не бывало с августа.
Воронин переписал принятое набело и просидел над ним до света.
Две величины из четырёх были тем самым, о чём он писал в инструкции, и ровно тем, чего Серов не возьмёт: полоса, промеренная одним человеком в одном месте, и балка, которую не обходят, — это опять две строки, только теперь стоившие двух человек, недели города и почти всего тока.
И при этом обе строки были настоящие, и он знал это твёрже, чем что-либо знал за это лето.
Девятого он не понёс их Серову.
Он сел писать не донесение, а запрос — на две недели и на двоих людей сверх штата, с указанием, что именно останется недобранным, если не дать ни того, ни другого. Внизу он поставил, чего это будет стоить в домах: три номера в неделю против девяти, и так до ноября.
Бумага выходила такая, какую наверху читают один раз и откладывают, и он это понимал, пока писал.
Он всё равно её написал, потому что предъявить было больше нечего, а не предъявить — значило оставить обе строки там же, где четвёртый месяц лежало несказанное.
Глава 16
«Оптика»
Запрос вернулся десятого, и на нём стояла резолюция в одну строку: людей нет, срок не утверждается, работать наличными силами.
Ниже, другой рукой и чернилами другого цвета, было приписано: «В части штата не хватает трёх. Направляется один».
Один пришёл в ночь на одиннадцатое, с обратной ходкой, вместе с порожними носилками.
Он вылез из лодки сам, но на берег поднимался долго и на второй трети остановился, чтобы переставить правую ногу иначе. Потом поднялся до конца и стал на пристани, не оглядываясь на реку.
— Товарищ капитан. Красноармеец Панасенко прибыл после лечения.
— Нога теперь как держит?
— Срослась. — Он подумал. — Не так, как была.
Он был кряжистый, седеющий, с тёмными глазами и старым рубцом через бровь ещё с Гражданской, и стоял ровно, потому что стоять ровно ещё мог. Ходить он теперь мог тоже, но иначе, и это было видно с третьего шага.
Воронин не спросил, годен ли он.
В списке стало четырнадцать. В городе из них было восемь, и из восьми двое ходили через ночь, а один третьи сутки не спал. При таком счёте вопрос о годности не задают. Его задают, когда есть кем заменить.
Под землёй Дед первым делом обошёл всё, до чего мог дойти.
Он прошёл штольню от завала до второго выхода, спустился к воде и поднялся обратно, потрогал крепь в двух местах и постоял у сквозняка, соображая, откуда тянет. Потом сел там, где тянуло, и стал мять в пальцах самокрутку, не зажигая её и не прикуривая ни у кого. Такая у него была манера: пока не додумает, не зажжёт.
Спрашивал он в тот вечер один раз, и спрашивал не то, что спрашивают вернувшиеся.
Он не спросил, кого нет. Он спросил, где кто, — и пошёл по старому порядку номеров, как ходил бы по нему на построении.
— А Третьяк наш где ходит?
— На юге. Не отвечает с сентября.
— Кондратьева куда дели?
— За рекой, на левом берегу. Ушёл шестого.
— Калинкин с вами вернулся?
— Вывезен раненым в сентябре. В списке стоит.
— Гридя хоть жив-здоров?
— Здесь. Спит вторые сутки за все прошлые.
На этом он принял ответы и больше не спрашивал, и Воронин не сразу понял, отчего вопросы вышли такие. Вопрос «кого нет» в этой части был не про то. Живы были все, кого он назвал, и никого из них не было на месте, и слово, которым это называлось, было не «потери», а «разнесло».
К Кострову Дед приглядывался и не сказал ему ни слова.
Он смотрел, как тот перед выходом проверяет стену костяшками, как вытряхивает из каски крошку, как называет направления не сторонами света, а цехами, — и сказал о нём одному Воронину и коротко: чужой сержант ходит правильно, а таких обыкновенно теряют первыми, потому что на них всё держится и их за это не берегут.
На вторые сутки он подошёл к столу, где лежала схема Серова.
— Дозвольте посмотреть, командир.
Он смотрел долго. Схема была рабочая, перечёркнутого на ней прибавилось за три недели немного, а рядом лежал журнал выходов — двенадцать строк с часами, последняя позавчерашняя.
— Ходите хорошо, — сказал он наконец. — Только всё в один час.
Воронин сверился с журналом.
Выход в первом часу. Второй выход в первом часу. Третий — в половине первого, и это было единственное исключение за три недели, и оно объяснялось погодой.
— Час выбирали не наугад. В первом часу у них смена постов и меньше ракет.
— Так и я про то же. — Дед не спорил и не поучал; он говорил тем ровным полтавским говором, каким объясняют, где течёт крыша. — Вы выбрали правильно. И потому третью неделю ходите правильно, и всё в одну дырку. Хто на вас смотрит, тому и считать нечего.
— А место? — спросил Воронин. — Место всякий раз другое.
— Место другое, — согласился Дед. — Место вам дают. — Он повёл пальцем по схеме, не касаясь её. — Тут завод, тут балка, тут яр. Куда ни пошли — всё одно завод, балка да яр. А час вы себе берёте сами. И он у вас один.
Он сунул самокрутку в карман, так и не закурив.
Воронин просидел над журналом до утра и к утру нашёл то, чего искать не собирался.
Сперва он проверил, правда ли это. Правда была даже хуже сказанного: двенадцать строк за двенадцать ночей укладывались не в час, а в сорок минут, и
