в этих сорока минутах стояли все выходы части с двадцать шестого сентября, кроме одного, отложенного ливнем.
Потом он проверил, откуда это взялось.
Взялось оно из его собственного распоряжения от двадцать пятого сентября, пункт третий: выход назначать к смене постов на предполье, если обстановка не требует иного. Пункт был грамотный. В этом и заключалось всё дело.
Всё лето в степи часть разводили врозь — и по часам, и по земле, — и это стояло в порядке отдельным пунктом. В городе разводить оказалось не по чему: место назначал Серов, а мест этих было три вида на весь участок; час же назначал он сам, и назначал его по противнику, а противник менял посты каждые сутки в один и тот же час, оттого что и у того это стояло в бумаге.
Выходило, что он три недели подряд сверял свои часы с чужим распорядком и считал это преимуществом.
Повадку он завёл сам. Завёл разумно, на хорошем основании, и оттого не заметил, что завёл: дурное основание он проверил бы на второй неделе.
Проверять повадку пришлось людьми.
Дед предложил самое простое и самое неприятное.
— Раз вы ходите в один час, то и тот, хто смотрит, приходит в один час. Надо пойти, а не ходить.
— Куда людям выходить?
— Никуда. Вышли — да вернулись. Он себя и покажет.
Пустой выход противоречил всему порядку части. На выход шли за тем, что можно принести: числом, человеком, бумагой. Тут надо было потратить ночь, двоих и право пройти по ещё чистому месту ради того, чтобы узнать, смотрит ли кто-то на сам факт движения.
Воронин посчитал и получил, что не узнать дороже.
Первый пустой выход сделали двенадцатого, в прежний час.
Пошли Костров и Дегтярёв. Вышли через второй ход, дошли до провала бывшей улицы, пролежали двадцать минут и вернулись третьим путём. За ними не пошёл никто. Ракет не прибавилось. Наутро на проходах не нашли ничего.
— Значит, Дед ошибся? — спросил Дегтярёв.
— Значит, первый раз ничего не увидели.
— Это я и говорю. Дед ошибся первый раз.
Дегтярёв говорил быстро, курским своим голосом, и весь разговор вертел в пальцах кусок хлеба. Хлеб он делил всегда одинаково: ломал пополам, одну половину ел, вторую заворачивал в тряпицу на потом. За лето это стало таким же его знаком, как очки Лыкова или самокрутка Деда.
— Ты чего радуешься? — спросил Воронин.
— А я не радуюсь. Я считаю. Если Дед ошибся один раз, значит, и он человек. А то у нас Дед всегда после говорит, и всегда выходит, что знал.
Дед сидел в пяти шагах и слышал.
— Я не знал. Я велел проверить.
— Вот. Теперь и вы как все.
Дегтярёв убрал вторую половину хлеба, довольный не победой, а тем, что разговор вышел живой. Дед посмотрел на него, достал кисет и спросил:
— Ты на потом ховаешь, а потом когда?
— Потом время и будет.
— Уже второй год потом идёт.
— Так не кончилось же.
Это было всё, что в ту неделю часть позволила себе сказать про будущее.
Второй выход сделали в тот же час следующей ночью и изменили только место.
Пошли опять те же. Костров вёл через подвал, который соединял два дома под улицей, Дегтярёв шёл вторым. Назад вернулись через час. На этот раз у северного выхода дважды дали белую ракету, хотя на всём участке белыми обычно освещали раз в ночь и дальше к заводу.
Это могло значить всё что угодно. Могли искать своих. Могли проверять проволоку. Могли осветить шум крысы в жести. Белая ракета не подписывается фамилией того, ради кого её дали.
Утром Костров нашёл в подвале окурок.
Не их. Бумага тонкая, табак светлый, фильтра не было — фильтров тут не было ни у кого. Окурок лежал в сухом углу, куда ночью не натекло, и был раздавлен каблуком. Костров утверждал, что вечером его там не было, потому что в этом углу он ставил ладонь на стену и ладонь легла бы прямо на бумагу.
Одной точки. Воронин положил окурок на край стола и не записал.
Третий выход он построил иначе.
Если смотрели на час, надо было дать час. Если смотрели на людей, надо было дать человека. Если смотрели на путь, надо было дать путь, который они уже знают, и не пользоваться им больше никогда.
— Нужен я, — решил Воронин.
— Нужна ваша спина, — поправил Дегтярёв. — Издали я сойду.
— За меня ты не сойдёшь.
— Тогда шинель вашу дайте.
— Рост у нас разный.
— Подложу сидор. Вы ж не по паспорту им нужны.
Сказано было легко, но расчёт под ним был правильный. Рост у Дегтярёва меньше на палец, походка другая, плечи уже. Ночью с восьмидесяти шагов это различит тот, кто видел прежде. Тот, кто строит по повадке, увидит шинель, время, одного человека впереди и второго сзади — и дорисует остальное сам.
— С чего ты решил, что им нужен я?
— А мне посты дорогу дважды не дарили, товарищ капитан.
Вот это было уже не шуткой.
Воронин всё-таки отдал шинель.
Третий выход назначили на ночь тринадцатого, в один двадцать — в середину тех сорока минут, которые часть сама себе завела. Дегтярёв шёл первым в его шинели, Костров вторым, в пятнадцати шагах. Дойти до северного пролома, постоять у стены, вернуться тем же ходом. Ничего не брать. Ни за кем не идти. При первом окрике лечь и ждать.
Наблюдали трое с трёх мест.
Воронин с Гридином лежали в подвале напротив пролома, откуда был виден выход, но не видна штольня. Дед сидел у второго хода и держал счёт времени. Нога не позволяла ему ни догнать, ни отрезать, зато позволяла не шевелиться час, и в такой работе это было важнее.
В один двенадцать на улице было пусто.
В один восемнадцать в дальнем доме один раз закрыли свет. Не погасили — закрыли чем-то на секунду и открыли.
В один двадцать Дегтярёв вышел.
Шёл он хуже Воронина. Не потому, что не умел изображать. Потому что изображал слишком хорошо: ставил ногу ровно, не сутулился, держал левое плечо чуть выше. Человек так ходит только тогда, когда думает о том, как ходит.
С восьмидесяти шагов это могло сойти.
Костров вышел следом, через положенный промежуток.
Дошли до стены. Дегтярёв встал так, чтобы был виден профиль шинели, и
