а не ляжет.
Воронин это понял и без него.
Он понял и другое, чего Серов знать не мог: разъяснения, начинающиеся со слов «прошу разъяснить», в его деле уже лежали. С июня там числился в производстве неразъяснённый запрос — про девять месяцев сорок первого года, которых у него не было. Ответа на тот запрос не было пятый месяц, и новая бумага садилась к нему в ту же папку и той же стороной.
— Ответ у вас есть? — спросил Серов.
— Есть. Он длинный.
— Пишите короткий. Длинные тут не читают.
Он сказал это без выражения и ушёл, и на столе после него осталась бумага с двумя вопросами и ни одного слова о домах.
Воронин сел писать.
Первый вопрос был лёгкий, и лёгок он был потому, что был подготовлен заранее: сведения добыты в порядке проверки признака, признак получен в своей полосе, при исполнении своей задачи, оба источника поименованы и оба проверяемы. Он выписал их — эфирную сеть с чужим порядком работы и фамилию артиллериста с расчётного листа, — и на этом первый вопрос кончился.
Со вторым было хуже.
Ответа на него не было вовсе, потому что санкции не было. Была его подпись, его решение и его расчёт, и расчёт этот пока не оправдался: из четырёх величин у него лежали две, третья не сходилась с двух точек, а на городском участке оставалось восемь человек, из которых один хромал, а другой водил четвёртую ночь подряд.
Он мог написать, что послал людей по признаку, полученному в своей полосе. Это было правдой и звучало как отговорка.
Он мог написать, что на флангах стоят не немцы и что там будет решаться дело. Это тоже было правдой, и правды этой он не мог подтвердить ничем, кроме шагов Кондратьева и балки, которую не обходят.
Он мог написать длинно.
Он посмотрел на первый ответ, где всё было в порядке, и понял, что второй ответ в порядке не будет никогда: за него не отвечал ни один документ, кроме него самого.
Он написал: «Выход санкционирован мною».
И это была первая его бумага с июня, в которой он ничего не объяснял.
Глава 17
«Цеха»
Двадцать четвёртого их накрыло в мартеновском.
Пришли затемно. Двое.
Задача была короткая. Узнать, кто ещё держит.
С двадцать третьего связи с этим краем не было.
В четыре началось. Сперва по площади. Потом ближе.
Цех тряхнуло. С ферм посыпалось.
Кострова свалило с ног.
Воронина накрыло крошкой по спине и каске.
Пыль встала так, что фонарь стал бы бесполезен.
Фонаря не было.
Второй заход лёг западнее.
Что-то сорвалось сверху и село в шихту.
Дышать стало нечем.
Кострова било кашлем минуты три. Потом отпустило.
Из пыли выступили опоры. Ряд. Второй.
За вторым лежали люди.
Их не окликали. Окликать было нельзя.
Ждали, пока сами. Ждали долго.
Кого-то из них шевельнуло. Раз.
Потом голос:
— Свои?
— Свои.
Больше ничего сказано не было.
Третий заход накрыл южный пролёт.
Тряхнуло сильнее прежнего.
Воронина бросило на станину.
Ударило плечом. Тем самым.
Боли не было. Была отдача до пальцев.
Пальцы разжались. Карандаш ушёл. Искать не стали.
Стало тихо. Не совсем. Тише.
Из-за станин вылезли трое.
Старший — сержант. Без петлиц.
Петлицы срезаны осколком вместе с воротом.
— Кто у вас старший? — спросили его.
— Я.
— Сколько вас?
— Со мной девять.
— Было?
— Двадцать шесть.
Записать было нечем.
Считали вслух и запоминали.
Девять. Пролёт мартеновского. Второй ряд опор.
Соседа справа у них не было. Слева не было тоже.
Что было слева, они не знали пятые сутки.
Их не сменяли и к ним не приходили.
К ним пришли впервые.
— Вы откуда? — спросил сержант.
Ответа у них на это не было. Сказали: от армии.
Сержант принял. Он не спросил, зачем считают. Он спросил другое.
— Нас числят?
Ответить было нельзя.
Ответили: теперь да.
* * *
Наружу вышли в седьмом часу. Город за двое суток стал другим.
С двадцать третьего немец бил сюда пополненной дивизией. Удар пошёл не туда, куда часть ходила весь месяц: не по кварталам, а по цехам. Двадцать четвёртого он возобновил его в двух местах сразу. К вечеру взял середину и юго-запад соседнего завода. Перед участком стояло, по счёту разведотдела, семь пехотных дивизий и три танковых.
Часть в этом счёте не значилась. У неё было восемь человек.
Задачу принесли двадцать второго. Принёс Серов. В ней впервые не стояло ни одного дома.
— Сплошного фронта нет, — сказал он. — Не «прорван». Нет.
— Где?
— На заводах. Держат очагами. Штабы знают, где очаги были вчера. Где сегодня — не знает никто. Связи с ними нет. Связных не хватает, и они не доходят.
Он положил на ящик кальку. Калька была пустая.
— Мне не нужно, что у немца. Мне нужно, чьё вот это. — Он накрыл пустое место ладонью. — И кто там ещё живой.
Воронин посмотрел на кальку и понял: его метод к этой задаче не годится.
Всё лето он мерил чужое. Полосу. Плотность. Час смены. Повадку. Чужое стоит на месте и повторяется. Своё — нет. Своё либо есть, либо его уже нет. Узнаётся это одним способом.
— Дойти, — сказал он.
— Дойти, — согласился Серов.
Первый выход Воронин взял на себя и после первого не брал ни одного.
В цех он пошёл не потому, что было некому. Он пошёл потому, что задачу нельзя было поставить, не увидев её раз своими глазами. Увидел он её за два часа и больше туда не ходил: считать оказалось нужнее, чем доходить, и это была не осторожность, а арифметика на восемь человек.
Костров при разговоре молчал и вышел первым.
Вернулся через полчаса. Сказал, что поведёт сам и что пойдут не улицами.
То, что он привёз в сентябре, два месяца лежало без дела. Теперь легло на место.
Он знал цеха не по плану. Он знал их по звуку и запаху. Тянет коксом — печи ещё дышат. Под ногой не бетон, а окалина — значит прокатный. Стена гудит от собственного эха — за ней пусто. Не гудит — за ней станок или люди.
Он трогал стену костяшками, прежде чем выбрать проход. За четыре ночи он ошибся один раз.
Первое, что он отменил, было его собственное.
Восемнадцатого он ввёл
