сесть он сел от того, от чего садятся все на восьмые сутки, и через час уже стоял.
Кондратьев не сел вовсе и доложил стоя, по форме, как докладывал всегда, и в этом докладе была четвёртая величина.
Тридцатого на их участке впервые за месяц открыли огонь.
Огонь этот открыли не немцы и не по немцам: где-то левее, вне их полосы, кто-то из своих потревожил охранение, и участок ответил, и ответил так, как отвечает всякая часть, которой давно не приходилось отвечать, — сначала бестолково, потом всерьёз. Кондратьев засёк первый выстрел по часам. Дальше он смотрел не на стрельбу, а на дорогу.
Немецкая колонна вышла на дорогу через семь часов сорок минут.
Он промерил это дважды и во второй раз, тридцать первого, получил восемь часов с четвертью, потому что вторая тревога была слабее и подниматься по ней стали позже. Обе цифры он записал раздельно, с часами и с местом, откуда смотрел, и не стал их усреднять, потому что усреднять его отучили ещё в июле.
Воронин переписал это набело и сел считать, и считал он до света, и то, что вышло, он проверил трижды, потому что такие вещи проверяют трижды или не подают вовсе.
Полоса была промерена шагами, от штаба до штаба. Стык был найден и описан по тому, чего в нём не делают. Плотность стволов взята по следам — по осевшей под станинами земле и по колеям, — и она вдвое расходилась с тем, что давал глазомер с большого расстояния, а расходилась она в ту сторону, в какую расхождение стоит дороже: стволов было меньше, чем считалось.
И теперь стояло время подхода: семь сорок и восемь пятнадцать.
Величина эта была страшнее трёх остальных, и страшна она была тем, что означала не про фланг, а про то, что за флангом. Немецкий резерв на участке, где стоят не немцы, поднимается по чужой тревоге через семь-восемь часов — то есть он там есть, он не спит и он далеко. Часть, которая продержится на таком участке шесть часов, помощи не дождётся, а часть, которая рассыплется за два, отдаст всё, до чего успеют дойти чужие ноги, и отдаст без боя.
Четыре величины из четырёх лежали перед ним на одном листе четвёртого ноября, и это было первое за всю осень, что сошлось у него целиком.
В тот же день часть вывели из города.
Бумага пришла в семь утра, была написана от руки и уложилась в четыре строки: городской участок сдать офицеру связи, материалы за август — октябрь готовить, части быть готовой к переброске, старшему убыть по вызову отдельно.
Про «Выход санкционирован мною» там не было ни строки — ни взыскания, ни вопроса, ни отметки о принятии, — и Воронин, перечитав её дважды, понял, что этот способ отвечать ему уже показывали в июне и что означает он не прощение, а отсрочку.
Серов пришёл к десяти и принимал участок час с четвертью.
Принял он его так же, как всё делал: по строкам, с вопросом от последствий на каждую. Двенадцать очагов с фамилиями и датами. Одиннадцать пустых, из них четыре пустых по-настоящему. Заводское имя места, написанное поперёк квадрата чужой рукой, — он спросил, кто это писал, и, услышав, что раненый, которого увезли той же ночью, переписывать не стал.
На последней строке он остановился.
— Дегтярёв, — прочёл он. — «Не числится с двадцать седьмого, установлено дохождением». Это у вас как понимать?
— Как написано.
— В моей форме такой графы нет.
— В моей есть.
Серов помолчал, потом достал карандаш и переписал строку в свою кальку целиком, вместе с формулировкой, и это было единственное, что он взял у части в чужой форме за все два месяца.
Прощаться в этой части не умели и не заводили такого обычая, и потому прощание вышло тем, чем оно у них всегда выходило, — разговором о деле.
— Вы теперь куда? — спросил Серов.
— Не написано.
— А вы догадываетесь.
— Догадываться в бумаге нельзя.
— В бумаге нельзя, — согласился Серов и первый раз за два месяца не стал спрашивать, чем подтверждено.
Костров пришёл к нему вечером, перед самой погрузкой, и то, с чем он пришёл, Воронин ждал третьи сутки.
— Товарищ капитан. Вычеркните меня.
— Основание.
— Я здешний. Тут завод, тут мать в Заволжье, тут я всё знаю. — Он подумал. — Знал.
— Дальше.
— Там, куда вы идёте, я вам не нужен ни на что. Я степи не знаю и не узна́ю. Я вам буду лишним ртом на второй же неделе, и вы это знаете лучше меня.
Всё это было правдой, и правда эта была рассчитана верно, и Воронин, слушая, думал не о ней, а о том, что человек, который просит себя вычеркнуть, уже посчитал себя без остатка и сошёлся в ноль.
— Я тебя вписал двадцать второго сентября, — сказал он. — Ты знаешь, чего мне это стоило?
— Знаю.
— Тогда объясни, зачем мне вычёркивать.
Костров молчал долго.
— Затем, что я стену не услышал, — сказал он наконец.
— Стену никто бы не услышал.
— Я — должен был.
Воронин взял именной список и положил его перед собой, и положил рядом карандаш, и не взял в руки ни списка, ни карандаша.
Он мог вычеркнуть. Строка была лишняя, и в новом месте она стала бы лишней вдвойне, и всякий, кто считает людей по годности, вычеркнул бы её к вечеру и был бы прав. Он мог вычеркнуть и оставить человека дома, при матери, в городе, который тот знал, — и это было бы не жестокостью, а милостью, и обошлось бы части дешевле.
Но список был не ведомостью годности. Список был тем единственным, что часть за эту осень научилась держать в порядке, и в нём с сентября значилось четырнадцать, из них один не вернулся с выхода, трое молчали на юге и один лежал за водой, — и ни одного из них не вычеркнули, потому что вычеркнуть было не по чему.
— Не вычеркну, — сказал он. — Пойдёшь с нами лишним ртом.
Костров надел каску, вытряхивать из неё ничего не стал и вышел, и Воронин не понял по его спине, что он унёс.
Переправлялись в ночь на пятое, в третьем часу, обратной очередью и без груза, потому что весь груз части умещался
