в четыре сидора и одну рацию.
Вода была чёрная и шла тяжело, с той особенной тяжестью, какая бывает у большой реки перед холодами, когда ей осталось несколько суток. Озерова стояла на корме и на город не оглядывалась, а смотрела на воду, и Воронин, стоявший рядом, тоже смотрел на воду и думал ровно об одном: что через неделю здесь пойдёт шуга и что часть выходит последним из тех сроков, в какие вообще можно выйти.
За два дня до отхода она принесла ему листы.
Не те, что писала осенью, а переписанные набело, её рукой, с колонками и с датами: приём северо-западной сети за Доном, три ночи конца сентября, чужая школа работы — позывные не по немецкому правилу, другие служебные сокращения, квитанции вдвое длиннее нормы.
— Это вам в материалы, — сказала она. — Если спросят, чем подтверждено.
— Здесь нет фамилии.
— Я не вписала.
— Почему?
— Потому что в прошлый раз я её вычеркнула сама, и вы со мной не спорили.
Воронин положил лист на ящик, взял перо и вписал в нижнюю строку её звание, фамилию и должность, и дату, когда принято, и число ночей.
— В прошлый раз были лишние знаки в эфире, — сказал он. — Это бумага. Она в эфир не идёт.
Озерова посмотрела на строку и ничего не сказала, и не поблагодарила, и это было правильно: благодарить тут было не за что, а исправлено было то, что четыре месяца стояло неисправленным.
* * *
Вылетели в третьем часу шестого, с полевого аэродрома в Заволжье, транспортным бортом по литеру, вместе с почтой и двумя ранеными командирами.
Машину строевые звали по-старому, ПС-84, хотя с сентября она называлась иначе, и это была первая мелочь за полгода, по которой он понял, до какой степени отстал от бумажной стороны службы: имя переменили приказом, а люди переменить не успели, и оба имени ходили рядом, и никого это не смущало.
Летели низко, ночью, без огней. Он спал четыре часа подряд — впервые с сентября.
В Москве было сухо и морозно, и город показался ему меньше, чем он его помнил, и тише.
Материалы у него приняли седьмого, в первой половине дня, и приняли их двое.
Первый был из своего управления и знал его, второй был из Генерального штаба и не знал, и второй работал так, как работают люди, которым за сутки проходит через руки больше бумаги, чем человек способен прочесть.
Читал он быстро и не подряд.
— Полоса. Кем промерена?
— Шагами. От штаба до штаба, оба опознаны. Ефрейтор Кондратьев, шестнадцатое — двадцатое октября.
— Опознанными как?
— По распорядку и по подъездам. Не по вывеске.
— Плотность.
— По следам. Осадка грунта под станинами и колеи к позициям. С двух точек, порознь. Расхождение с глазомером вдвое, в меньшую сторону.
— Время подхода.
— Семь часов сорок минут и восемь часов пятнадцать. Две тревоги, тридцатое и тридцать первое октября. Не усреднено.
Второй поднял голову в первый раз.
— Почему не усреднено?
— Потому что усреднённое число нельзя проверить. А эти два можно.
Он вернулся к листам и дальше не поднимал головы вовсе.
Стык он прочёл молча и дважды, и на балке, которую не обходит ни один из двух соседей и через которую бабы ходят за водой мимо обоих охранений, задержался дольше, чем на всём остальном.
Потом он собрал листы, выровнял их об стол и сказал то, к чему Воронин был готов и что всё равно оказалось не таким, как он готовился услышать.
— Это пойдёт в сводное. Отдельным документом это не пойдёт.
— Понял.
— Вы не поняли. — Он сложил листы в папку, где уже лежало другое. — В сводном не будет ни вашей части, ни ваших фамилий. Будет строка: по данным войсковой и агентурной разведки. Всё.
— Я спросил не про это.
— А про что вы спросили?
— Я не спросил ничего.
Второй посмотрел на него внимательно и в первый раз за час — как на человека, а не как на источник.
— Тогда я вам скажу сам, — произнёс он. — Ваши четыре величины лягут туда, где уже лежат сорок чужих. Если решение будет, вы про него узнаете последним и не отсюда. Если решения не будет, вы не узнаете вовсе. Такая тут арифметика.
— Я к ней привык за лето.
— Все привыкают.
Из вопросов, которые ему задавали в то утро, он вынес больше, чем из ответов, которые дал.
Спрашивали не про город. Про город не спросили ни разу — ни про очаги, ни про цеха, ни про то, чего это стоило. Спрашивали про полосу за Доном, про подъездные пути к ней, про то, чем крыты дороги на северо-западном участке и держат ли они гусеничное; спрашивали, сколько вёрст между хуторами, где стоят посты, и есть ли на балке спуск, по которому пройдёт не человек.
Спрашивают о том, по чему собираются идти.
Он это понял к середине разговора, ничего не сказал и сказать не мог, потому что догадка, произнесённая вслух в таком месте, перестаёт быть догадкой и становится осведомлённостью, а за осведомлённость спрашивают отдельно.
Второй стол был в тот же день, после обеда, и за вторым столом сидел один человек.
Он не поздоровался и не предложил сесть, и Воронин сел сам, потому что стоять два часа он в эту неделю не мог.
— Прохождение службы. С марта сорок первого по ноябрь.
— Изложено в личном деле.
— В личном деле изложено с ваших слов. Я спрашиваю, чем подтверждено.
Вопрос был поставлен точно, и точность эта была не случайной: так спрашивают не сыщики, а те, кто читал его собственные бумаги. За осень он девятнадцать раз написал в донесениях, что показание считается только тогда, когда за ним стоит фамилия того, кто дошёл; он вывел это правило в июле, применил его к немцам в сентябре, применил к своим в октябре и заплатил за него человеком.
Теперь его спрашивали по его же форме, и по его же форме он не проходил.
Часть, в которой он числился до ноября сорок первого, была разбита в приграничном сражении, и её бумаги сгорели вместе со штабом. Из тех, кто мог бы подтвердить его словом, один был убит под Ельней, второй пропал без вести в сентябре, третий — полковник Зотов
