тылу за рекой, оба на стыке, оба обслуживают не одну часть, и по обоим идёт то, что вниз спускают телефоном, а не рацией, потому что рацию у соседа могут слушать.
Второй: положить в один из этих узлов бумагу. Не сжечь, не унести — положить. Бумага была готовая, отпечатанная на чужой машинке, на чужом бланке, за подписью, которой Воронину не показали, и в бумаге назывался маршрут отвода тылов на случай осложнения обстановки. Маршрут был выбран так, что вёл он не туда, куда повёл бы всякий разумный человек.
Третий: с двадцатого числа наблюдать дороги на своём участке и передавать не то, что видно, а два счёта — сколько прошло на запад и сколько на восток.
Ни один пункт не объяснял зачем, и Воронин ни разу за все шесть суток не спросил.
Он посчитал другое.
Если бумагу кладут, а не жгут, значит, её должны прочесть. Прочесть её может только тот, кто останется на узле и будет по ней работать, а работать по маршруту отвода тылов будут тогда, когда тылы придётся отводить. Значит, наверху рассчитывают, что отводить придётся, и рассчитывают на срок, укладывающийся в те несколько суток, пока подложенная бумага ещё лежит на месте и её не заменили.
Дальше он считать не стал, потому что дальше начиналось то, что нельзя ни знать, ни произнести.
Переднего края в привычном смысле здесь не было.
В городе передний край был этажом и проломом. Тут он был полосой в семь-восемь вёрст, где стояли хутора, а между хуторами — снег, балки и никого; и это была та самая нарезка, которую Кондратьев мерил шагами в октябре, только теперь её мерили ногами не поодиночке, а всей частью.
Шли двумя группами. Восемь и шесть.
Первую вёл Воронин: Савчук, Гридин, Костров, Лыков с рацией, двое из пополнения и Кондратьев замыкающим. Вторую — Дед, и вторая не шла вовсе: она садилась на нашей стороне, в трёх верстах от стыка, и держала второй конец канала, потому что передавать из тыла на сто вёрст было нечем, а на тридцать — можно.
Озерова осталась с Дедом.
Это Воронин решил один и объявил без объяснений, и она приняла без вопроса, и оба знали, что вопрос был и что задавать его не станут ни тот, ни другая. Уговор, который она поставила ещё в августе, держался обеими сторонами четвёртый месяц и стоил обоим ровно столько, сколько стоит всякий уговор, который ни разу не проверяли на прочность.
Накануне выхода она принесла ему расписание канала и держала его в руках дольше, чем нужно, чтобы отдать.
— Три окна в сутки, — сказала она. — Первое в четыре, второе в одиннадцать, третье в семь вечера.
— Знаю.
— Дослушайте. Если ближний конец не ответит в первое окно, работайте по второму. Если не ответит во второе — по третьему. Если не ответит в третье, дальше не вызывайте.
— Это почему?
— Потому что после третьего вызывать будет некого, а вас в это время будут искать по вашему же сигналу.
Сказала она это так же ровно, как докладывала уровень заряда в банках, и ни на слово не отступила от служебного, и Воронину стало ясно: она заранее и вслух разрешила себя не ждать.
Возразить тут было нечего. Возражение стоило бы части канала.
— Принято, — сказал он.
— И запишите в бумагу, — прибавила она. — На словах такое не считается.
Стык прошли в ночь на семнадцатое, за два часа, и прошли его именно там, где в октябре Савчук просидел световой день и не увидел ни одного человека, кроме двух баб с вёдрами.
За полтора месяца там не переменилось ничего. Балка была та же, охранения по обе стороны стояли на прежних местах, и между ними лежала та же полоса, которую не обходил никто.
Воронин, идя по ней, поймал себя на неуместной мысли: за эту полосу заплачено двумя людьми, ушедшими в октябре на восемь суток без хлеба, и одним листом, который сегодня лежит в сводном документе без фамилий. Сейчас по ней шли четырнадцать человек, и она держала.
К утру восемнадцатого легли в балке в двенадцати верстах за стыком.
Днём лежали. Ночью работали.
* * *
Первый узел взяли в половине первого.
Хутор в восемь дворов. Станция в крайней хате. Провод идёт низом, вдоль плетня.
Часовой был один. Стоял он не у хаты, а у сарая, где кони.
Кондратьев снял его без звука. Это заняло меньше, чем счёт до тридцати.
Внутри было трое. Телефонист, писарь и старик хозяин на печи.
Телефониста взяли живым. Писарь проснулся, когда всё кончилось. Старик не проснулся вовсе или сделал вид.
Спрашивать телефониста оказалось нельзя.
Он был румын и не знал ни слова по-немецки. По-русски он знал два: «не надо». Переводчика в части не было и не предвиделось.
Так у них появился человек, которого нельзя ни спросить, ни отпустить, ни оставить. Его связали и посадили в угол, и дальше он всю ночь шёл с ними, и это стоило одного человека в охранении.
Дальше начиналось то, ради чего брали хату.
Тут вышла заминка.
Станция была не полевая. Коммутатор стоял старый, гражданский. С почты или с завода, приспособленный, перебранный чужими руками. Подписей на нём не было никаких.
Двенадцать пар. Все одинаковые.
Резать все — объявить о себе на всю округу к утру.
Резать не ту — оставить работать то, что нужно оборвать.
— Костров.
Тот подошёл. Наклонился. Посмотрел без фонаря — фонаря не жгли.
Потом снял варежку и стал трогать.
Он трогал не провода. Он трогал колодки, зажимы и то место, где провод входит в клемму.
Делал он это медленно. Так же, как делал в городе со стенами.
Воронин смотрел и не торопил.
— Вот эта рабочая, — сказал Костров. — И эта.
— Почему.
— Зажим тёртый. Её крутили чаще всех. — Он подумал. — И вот эта. Медь светлая. Свежий конец. Ставили на днях.
— Остальные?
— Мёртвые. Пыль лежит.
Он взялся за дело и стал делать его по-заводски: не рвал, а разбирал.
Обрыв он поставил не на клемме. И не у хаты.
Он вывел на улицу. Прошёл по плетню сорок шагов. Нашёл сросток. Разнял его там. Потом свёл обратно так, что снаружи всё держалось, а тока не шло.
— Искать будут у станции, — сказал он. — Найдут через сутки. Может, через двое.
