class="p1">— Ваши четыре величины, — сказал он, — легли в решение в конце октября, и по этому участку две из них были единственными. Я вам этого не говорил.
— Я не слышал.
— Вот и хорошо.
Это была вся благодарность, какую часть получила за фланги, и была она ровно такой, какой только и могла быть в этом ведомстве: сказанной один раз, без свидетелей, с оговоркой, что сказана не была.
Савчуку Воронин не сказал ничего.
Сказать надо было, и он это понимал с той минуты, как вышел из балки: та самая яма, над которой Савчук пролежал в октябре от света до темноты и не высмотрел в ней никого, кроме двух баб с вёдрами, оказалась дырой, через которую под утро двадцать второго прошёл целый корпус, и человек имел право знать, во что обошёлся его день лежания на морозе.
Такое говорят либо сразу, либо не говорят вовсе. Сразу не вышло — при чужих, — а потом стало поздно так, как это всегда бывает поздно: без единой видимой причины.
Он записал это себе в тетрадь — в ту, что завёл в сентябре и в которой уже стояло про Кострова и про сержанта без петлиц, — и это была третья запись, и все три оказались об одном: о не сказанном вовремя.
Двадцать четвёртого утром Озерова принесла ему листы приёма и положила их так, как клала всегда, когда в них было не то, за чем садилась.
— Эфир переменился, — сказала она. — Не у нас. Там.
— Как переменился?
— Стало вчетверо больше. — Она провела пальцем по колонке. — И работают не так. Раньше у них шло по расписанию, коротко, с квитанциями. Со вчерашнего вечера работают длинно, вне сроков и переспрашивают. Так работают, когда спрашивают не сведения, а обеспечение.
Воронин посмотрел на её колонки и не стал спрашивать, откуда она это знает, потому что знал сам: она слушала их сети четвёртый месяц и различала их школу лучше, чем он различал почерки в своих же донесениях.
— В бумагу это как?
— Одной строкой. «Отмечено четырёхкратное увеличение обмена». — Она помолчала. — И этого опять никто не двинет.
— На этот раз двинут, — сказал он. — Только не сразу.
Записал он её строку слово в слово и с фамилией, не переспрашивая и не предлагая вычеркнуть, и она этого тоже не предложила, и на том разговор кончился.
Вечером двадцать четвёртого он услышал первый.
Транспортный, тяжёлый, шёл низко, на восток, без огней, и звук у него был не тот, к какому все привыкли за лето: не гул над головой, а ровный и уходящий, как у гружёной машины на подъёме.
Через двадцать минут прошёл второй. Потом ещё три подряд, с промежутками в четыре-пять минут.
Воронин вышел из землянки и стоял в темноте, задрав голову, и не видел ничего, кроме туч, и слушал их, пока не замёрз.
Потом он достал часы и стал записывать.
Записывал он не потому, что ему это поручили, и не потому, что понимал зачем; он записывал потому, что восемнадцатый месяц месяц записывал всё, что повторяется, и потому, что пять машин за час в одну сторону — это уже не перелёт, а расписание, а всякое расписание можно промерить.
К утру у него стояло девятнадцать бортов за ночь.
Он посидел над этой цифрой и стал считать дальше, и дальше начиналась арифметика, которой он никогда прежде не занимался и которую пришлось выводить с нуля, из того немногого, что он знал наверняка.
Сколько человек может быть в кольце, он не знал: двести тысяч, триста — цифры такого порядка ходили в разговорах, и все они были со слуха и ни одна не проверялась.
Сколько нужно на человека в сутки, он не знал тоже, но знал соседнее и проверенное: сколько его собственные пятнадцать человек съедали, жгли и расстреливали за неделю, — и от этого можно было плясать, приняв, что в большом хозяйстве расход на голову только выше.
Сколько поднимает одна машина, он знал точно, потому что летал сам, в этом же ноябре, с почтой и двумя ранеными.
Он умножил, разделил, получил число, в которое не поверил, пересчитал заново и получил то же самое.
Девятнадцать бортов за ночь не покрывали ничего. Их требовалось в разы больше, и каждую ночь, включая те, в которые не летают вовсе.
Из этого следовал вопрос, и вопрос был ровно того рода, за какие в этой службе не хвалят и не благодарят.
Не «сколько они привезут». А — сколько у них ночей, прежде чем считать станет нечего.
Он записал вопрос в рабочую тетрадь и открыл под него новую страницу, разграфив её на четыре столбца: дата, час, направление, число.
Ни одного донесения по этому счёту он в тот день не подал и подавать не собирался: одна ночь — не признак, две — совпадение, и всё, чему он выучился с июля, начиналось с того, что признаком считается третье совпадение, а не второе.
Он знал, с какого числа начнёт считать признаком. И знал, что до этого числа надо дожить и досчитать.
Глава 21
«Мост по воздуху»
Третье совпадение пришло под утро двадцать седьмого.
Двадцать четвёртого он насчитал девятнадцать бортов. Двадцать пятого — двадцать три. Двадцать шестого — восемнадцать.
Три ночи подряд. Одно направление. Один разброс по часам: густо с семнадцати до двадцати одного, потом жидко, потом опять густо перед светом.
Это было уже не совпадение. Это было расписание, а расписание можно промерить.
Донесение он написал двадцать седьмого и написал его на полстраницы.
Четыре столбца — дата, час, направление, число. Внизу одна строка: «Движение имеет признаки регулярного. Прошу указаний, вести ли счёт дальше».
Ни одного вывода он не сделал и в этот раз, и не потому, что боялся. Он не знал ни одной величины из тех, которые тут нужны: ни сколько людей в кольце, ни сколько им надо, ни сколько поднимает машина в среднем по их парку. Три числа из четырёх были у него со слуха, и по его же правилу такая арифметика в бумагу не идёт.
Ответ пришёл на третьи сутки и был он длиннее всех, какие часть получала за год.
Счёт вести. Расширить. Прибавить к четырём столбцам тип по силуэту и высоту прохода. Установить, откуда идут. И дальше шло то, ради чего
