— Только у него это от привычки, а у меня от счёта. Разница слышна, если слушать долго.
— Сколько долго?
— Если бы я слушал — понял бы к третьей неделе.
Воронин это записал и учёл в сроке: игру полагалось кончить раньше, чем через три недели, чем бы она ни кончилась.
Пятого пришёл ответ, и по ответу стало ясно, что игру приняли: спросили обстановку на разъезде и запросили, цела ли эстакада.
Воронин прочёл эти два вопроса и сел.
Спрашивают о том, по чему собираются идти, — он выучил это в Москве, за столом, где его не спрашивали про город.
Значит, эстакада им нужна. Значит, разгружаются они там. Значит, вторая площадка кормится через тот же разъезд.
Отвечать надо было так, чтобы не соврать в проверяемом и соврать в непроверяемом, и Воронин с Озеровой писали ответ три часа.
Написали: эстакада цела, охраны нет, движение по ветке слабое.
Первое было правдой и проверялось за сутки. Второе было ложью и проверялось тоже — но проверить его можно было только тем, что кто-то пришёл бы и посмотрел, а приходить туда им было незачем и некогда.
Третье было правдой наполовину, и наполовину именно с той стороны, с какой их правда была нужна.
— Если проверят и поймают на втором, — сказала Озерова, — на этом канале больше не сработает ничего.
— Знаю.
— И на других тоже. Про такое пишут по всей сети.
— Знаю.
Она не стала предлагать другой формулировки, потому что другой не было, и не стала спорить с решением, потому что решение было не её.
Она сделала иное. Она положила перед ним лист и попросила вписать, кем составлен текст ответа.
Воронин вписал две фамилии.
— Зачем вам туда? — спросил он.
— Затем, что если поймают, то отвечать будем оба. Это должно быть написано заранее.
Пятого, к вечеру, лётчик приехал второй раз и привёз час.
Ночь на шестое. Между тремя и четырьмя. Раньше нельзя, позже бессмысленно.
Точку он выбрал сам, по карте и по описанию Кондратьева: не на полосе, а в семистах шагах северо-восточнее, у тупика с эстакадой.
— Ставьте три, — сказал он. — Треугольником. Сторона двести. Вершиной на север.
— Чем ставить?
— Чем горит.
* * *
Вышли впятером. В двадцать три.
Двадцать две версты. Мороз. Ветер в спину.
Шли шесть часов. Балками.
Волокли два бидона керосина. Ветошь. Солому. Четыре мешка.
В пять минут третьего легли за полотном.
Разъезд — левее. Эстакада — прямо. До полосы — две с половиной версты.
Часовые ходили. Двое. По ветке.
Промежуток одиннадцать минут.
На две точки хватало. На третью нет.
Воронин посмотрел на часы. Два двадцать.
Начали.
Первую поставили в два двадцать девять.
Солома. Ветошь. Керосин. Ком снега сверху, чтобы не задуло.
Отползли.
Часовой прошёл в два тридцать восемь.
Вторую — в два сорок семь. Двести шагов на юг. Мерили шагами.
Отползли.
Часовой прошёл в два пятьдесят шесть.
На третью — одиннадцать минут. И двести восемьдесят шагов по открытому.
Савчук пошёл один.
Не побежал. Пошёл шагом.
Бегущего видно. Идущего в темноте по своей стороне полотна — не всегда.
Кондратьев считал вслух. Тихо.
Двести. Двести двадцать.
Савчук лёг.
Двести сорок. Двести шестьдесят.
Часовой прошёл в три ноль семь.
Савчук лежал.
Три ноль девять. Встал.
Поставил в три двенадцать.
Вернулся в три двадцать один. Шагом.
Три двадцать пять. Ждали.
Три тридцать. Ждали.
Три сорок. Ничего.
Ждать по уговору полагалось до четырёх.
Три пятьдесят одна. Далеко, на северо-востоке, пошёл звук.
Не один. Несколько.
— Зажигай, — сказал Воронин.
Зажгли по очереди. Первую, вторую, третью.
Керосин взялся не сразу. Взялся.
Три точки. Двести на двести. Вершиной на север.
Часовой закричал в три пятьдесят четыре.
По ним не стреляли: стреляли по огням.
Огни не отвечали.
Отползали не оглядываясь. Балкой. Быстро.
В три пятьдесят восемь сзади стало светло.
Не от их огней.
Земля пошла дрожью. Той самой. Только ближе и не так долго.
Воронин лежал лицом вниз и держал руками каску.
Он не видел ничего.
Он не увидел ничего и потом.
У их работы своего конца не было.
Конец был чужой. Лежал он в двух с половиной верстах. Смотреть на него было нельзя.
В четыре одиннадцать кончилось.
Пошли.
Шли до света. Потом лежали. Потом шли опять.
Пришли к ночи на седьмое.
Доклад — семь строк.
Три точки поставлены в назначенном месте и в назначенный час. Треугольник двести на двести, вершиной на север. Зажжены в три пятьдесят одну по звуку подхода. Потерь нет.
Результата в докладе не было.
Результата он не видел и написать о нём не мог.
Через сутки пришла бумага от лётчиков. Не ему. Справка о работе по заявке, копия в часть.
В ней стояло время выхода на цель.
Об остальном справка молчала так же, как молчал его доклад.
Спрашивать он не стал.
Он завёл под это пятый столбец. К прежним четырём прибавилось «после».
В графу «после» за седьмое он вписал: борта шли. Восемь за ночь.
Восемь вместо восемнадцати.
Восьмого — одиннадцать. Девятого — четырнадцать.
Четырнадцать он подчеркнул.
Полосу чинят. Значит, полосу чинить есть кому и есть чем.
Значит, эту он не убрал. Он её задержал.
Потом он открыл тетрадь на записи от двенадцатого ноября.
Вопрос стоял прежний. Откуда короче.
Теперь у вопроса был срок.
Восемнадцать бортов в ночь не кормят и малой части того, что там стоит. Восемь не кормят вовсе.
Значит, придут посуху. Значит, скоро.
Считать это умели двое.
Он — и тот, кто сидит в кольце и считает то же самое, только с другой стороны и без права ошибиться.
Глава 22
«Откуда ударят»
Девятого декабря Кондратьев принёс с разъезда счёт, в котором ничего не сходилось.
Часть считала разъезд третью неделю и считала его для полосы: сколько вагонов встало под разгрузку, сколько бочек ушло грунтовкой, сколько порожних вернулось. Счёт этот работал ровно и давал то, что от него требовали.
Теперь в нём завёлся третий столбец, которого никто не заводил.
Эшелоны, которые через разъезд проходили не останавливаясь.
За первые две недели таких было четыре. За третью — девять. За два дня восьмого и девятого — семь.
Все на юго-восток. Все длинные. Все — с платформами.
— Что на платформах?
— Гусеничное, — сказал Кондратьев. — Под брезентом, но обвязка танковая. Я
