class="p1">Лыков сказал «нет» в первый раз за войну.
— Товарищ капитан. Вы не возьмёте чужую руку.
— За четыре минуты возьму.
— Не возьмёте. — Он говорил ровно, тем самым чистым московским выговором, каким докладывал остаток заряда в банках. — У него скорость двадцать два. У вас восемнадцать, и это ваш потолок. На третьей минуте вас услышат, и вся передача пойдёт насмарку, и мы потеряем и канал, и передачу, и узел, и человека. То есть вас.
Воронин молчал.
— И ещё, — сказал Лыков. — Меня учили этому три недели. Вас никто не учил.
Всё это было правдой, и каждое слово в этом было посчитано, и посчитано верно, и Воронин это видел.
Он заметил за собой, что ищет в сказанном ошибку, и не нашёл её, и понял, что искал не ошибку, а разрешение.
— Пиши расписку, — сказал он.
— Какую цифру вы имеете в виду?
— Что остался по своему решению. Дату, час, подпись.
Лыков написал в четыре строки и подал.
Воронин прочёл, сложил вчетверо и положил в сумку — туда, где лежали зимняя ориентировка и циркуляр с шестью строками.
Он положил туда третью бумагу, застегнул клапан и проверил застёжку дважды, чего за ним не водилось. Бумаг стало три.
Озерову он в известность не ставил.
Она держала дальний конец и знала расписание, и по расписанию ей полагалось принимать квитанцию в три двенадцать. О том, кто будет на ключе, в расписании не стояло, и он не сказал.
Это было единственное, в чём он потом себе не отчитался.
* * *
Пришли в узел в двадцать три сорок.
Землянка. Ключ. Питание в двух банках. Антенна по кустам.
Вынесли всё: запас, тетради, вторую пару, шинели.
Осталось: ключ, банки, стол, Лыков.
Воронин остался тоже.
Точка выноса — двести шагов по балке. Проверили дважды.
Кондратьев и Савчук легли у выхода. Гридин — у поворота балки.
В два ноль-ноль зажгли фитиль в банке из-под тушёнки. Больше света не было.
Ждали.
В два сорок пять Лыков надел наушники.
Сеанс по расписанию — в три ноль-ноль.
Два пятьдесят. Тихо.
Два пятьдесят пять. Лыков размял пальцы.
Он не разминал их никогда. Разминал теперь.
Три ноль-ноль. Начал.
Точки. Тире. Чужой рукой.
Воронин смотрел на часы.
Три ноль-одна. Идёт. Три ноль-две. Идёт.
Снаружи — ничего.
Три ноль-три. Лыков сбился на четверть секунды и выправил.
Три ноль-четыре. Конец текста.
Всё. Дальше можно было снимать.
Дальше не сняли. Квитанции не было.
Три ноль-пять. Пусто. Три ноль-шесть. Пусто.
Срок вышел. Работать больше было не по чему.
Лыков посмотрел на него.
— Повтор?
— Повтор.
Три ноль-семь. Начал сначала.
С этой секунды всё, что они делали, они делали после срока.
Три ноль-восемь. Идёт.
Снаружи стукнуло. Далеко. Один раз.
Три ноль-девять. Идёт. Стукнуло второй раз. Ближе.
Гридин крикнул от поворота. Одно слово.
Три десять. Лыков не поднял головы. Три одиннадцать. Половина текста.
Третий разрыв лёг за балкой. Земля пошла.
Банка на столе опрокинулась. Фитиль погас. Лыков работал в темноте.
Он работал в темноте: ключ под рукой, текст в голове, а бросить на середине хуже, чем не начинать.
Три двенадцать.
Четвёртый разрыв лёг ближе третьего.
Пятый — в двадцати шагах. Накат просел. Сверху пошла земля.
Воронин лежал у стены и считал секунды, и ему оставалось досчитать до конца текста двадцать.
Шестой разрыв. Его ударило и подняло, и он не понял, куда.
Тишина. Не полная. В ушах.
Он встал на четвереньки. Пополз к столу.
Ключ был. Стол был. Лыкова у стола не было.
Он нашёл его в двух шагах, у обрушенного угла.
Тот лежал на боку и был в сознании и говорил, и Воронин не слышал ни слова.
Он оттащил его к выходу за плечи. Один.
Наверху были Кондратьев и Савчук.
Жгут выше колена. Второй — рядом. Плащ-палатка. Двое взялись.
Понял он не сразу — когда взялся за палатку сам и палатка оказалась легче, чем должна.
Правой ноги ниже колена не было.
Двести шагов по балке несли шесть минут.
За балкой положили. Кондратьев считал пульс.
— Пульс есть.
Воронин посмотрел на часы. Три двадцать одна.
Квитанции не было ни в три двенадцать, ни после. Он этого тогда не знал.
* * *
Квитанция пришла без двух минут в половине четвёртого. Приняла её Озерова — на дальнем конце, за тридцать вёрст, где ничего не слышно.
Она сидела на приёме с трёх ноль-ноль и слышала передачу целиком: четыре минуты чистого текста, паузу, потом повтор, потом обрыв на середине слова.
Обрыв она записала так, как записывают в журнале: время, частота, «связь прервана».
Потом она пятнадцать минут ждала возобновления, потому что по инструкции полагалось ждать пятнадцать, и все пятнадцать минут писала в журнале то, что слышала, а слышала она ноль.
Потом пришла квитанция от противника — с той стороны, на чужой волне, — и это означало, что переданное принято и что четыре минуты, отработанные Лыковым, и половина повтора сделали своё дело — то самое, за которое он на них остался.
Записала она и это, и записала ровно, и ни один человек, читавший потом журнал, не нашёл бы в её почерке разницы между тремя ноль-ноль и тремя двадцатью восемью.
Лыкова вынесли к своим к рассвету и в тот же день отправили в тыл обратной оказией, и Воронин видел его в последний раз в семь утра, когда его грузили.
Тот был в сознании после укола и попросил очки, и очков не нашли, и он сказал: ладно.
Дальше пошло то, что идёт всегда: бумаги.
Донесение о потере он написал тем же числом, в той самой форме, которую сам завёл в сентябре, — с фамилией, часом и обстоятельством, — и в графе обстоятельства у него стояло: «оставлен на ключе для завершения передачи по моему решению; расписка о добровольном согласии прилагается».
Расписку он приложил.
Он мог её не прикладывать. Она была не нужна ни одной инстанции, и всякий, кто её прочтёт, поймёт, что она не снимает с него ровно ничего: решение о том, держать узел или снимать, принимал он, а не Лыков.
Он приложил её потому, что она была написана, а написанное к делу приобщают.
Семнадцатого и восемнадцатого Воронин слушал юго-восток.
Слушать было чем: у части оставался счёт по дорогам, оставались уши Кондратьева и оставалась та же привычка мерить чужое движение своими числами, и он вёл
